А что будет с детьми, которые лежат сейчас в отделении для новорожденных? Многие из них уже в материнской утробе находились под тщательным наблюдением. Для сохранения беременности матерей госпитализировали — иногда на месяцы. Наконец, под присмотром всевозможных профессоров, врачей и акушерок, ребенок появляется на свет. После этого несколько недель он пребывает в кувезе в отделении для новорожденных, где под зорким оком ведущих специалистов ценой огромных усилий набирает вес — по 15 граммов в день.
После чего мать вместе с ребенком покидает клинику.
Ребенка отдают родителям, которые, возможно, и понятия не имеют, как надо ухаживать за новорожденным. Которых никогда этому не учили. У которых забот и без того хватает, дай Бог себя-то обеспечить самым необходимым.
Через две недели у матери пропадает молоко. Она переходит на искусственное вскармливание. И с этого дня и впредь ребенок обречен — суррогаты сопровождают его до конца жизни.
Ребенок — счастье от рождения которого давно забыто, — прожив какие-то месяцы, схватывает грипп, воспаление среднего уха, бронхит. Становится возбудимым, плаксивым, раздражительным, и еще через какие-то полгода уже не до шуток.
А тем временем мать и отец разрываются между работой и домом. В зависимости от того, сколько на данный момент дешевой рабочей силы требуется обществу.
Самый примитивный домашний уход. Бесконечные больницы. Несовершенные детские сады. Переполненные народные школы. Классы для отстающих. Продленка. Тесные квартиры. Досуг, который нечем заполнить. Бессмысленное существование.
Беззащитные жертвы рекламы, развлечений и политической демагогии.
Ощущение родителей, что их держат на обочине, что они лишены возможности хотя бы осмыслить собственное бытие, это ощущение собственного бессилия, от которого опускаются руки, это настроение «а, пропади все пропадом!» они передают своим детям. Такое вот они оставляют им наследство.
Эти дорогостоящие дети в кувезах… Что же их ждет?
На тумбочках и на высоких подоконниках стоят оставленные пациентками цветы.
Там, где лежала фру Хольм, целый сад поникших цветов. Двенадцать черно-красных роз на длинных стеблях, увитых алой шелковой ленточкой, и маленький букетик засохших розовых бутонов в отдельной вазочке. Фрезии и коралловые веточки склонили свои головки.
Так они и стоят — не везти же домой цветы из больницы. Это плохая примета.
Потому они и стоят, принадлежа всем и никому в отдельности, пока персонал не выбросит их в мусорную корзину.
Мария перенесла подснежники кузнецовой жены к себе на тумбочку. Уж они-то вряд ли принесут ей несчастье.
Завтра Мария уезжает домой. Здесь остается новая партия рожениц. Потом и они выпишутся. И их сменит следующая группа. И все время эта большая палата будет сохранять преемственность, потому что кто-то из женщин обычно задерживается. Они-то и осуществляют связь между сменяющими друг друга группами.
Палата заполняется и пустеет с той же регулярностью, с какой в море прилив сменяется отливом.
Маленькая сухонькая медсестра в накрахмаленной шапочке входит, таща за собой тележку, где звякают пузырьки и мензурки, и спрашивает, не нужно ли кому-нибудь на ночь выпить снотворного или слабительного.
— Мне, пожалуйста, дориден.
— А мне слабительное.
— Как у вас дела, фру Вестерхавн? Был у вас стул?
Рано поутру Мария лежит в постели, закинув руки за голову, и мысленно прощается с клиникой.
В конце следующей недели, судя по всему, ей отдадут ее ребенка. Девочку надо будет кормить через каждые два часа круглые сутки, пока она не наберет 3000 граммов. И так будет продолжаться не одну неделю. Нелегкое будет время.
Мария думает о том, как было бы здорово, если б она могла принять предложение старшей сестры и снова лечь в клинику, когда девочку выпишут из отделения для новорожденных.
Какая это была бы огромная поддержка ей!
Но можно ли вернуться в послеродовое отделение, не будучи настоящей роженицей, из которой течет кровь, которая ходит сгорбившись и опустив голову. Так вот просто лежать здесь и занимать место?
Нет, конечно, она не может воспользоваться великодушным предложением старшей сестры, тем более что она сама не знает, чего она хочет и как будет лучше для нее и для ее ребенка.
Ведь у нее никогда раньше не было детей и она никогда не лежала в больнице. Она не знает, какие разумные требования может предъявить пациент и какие предложения ему удобно или неудобно принять.
Но почему же, черт возьми, неудобно принять это предложение? Старшая сестра знает, что говорит. Она же отвечает за свои слова.
Да… но… может, лучше все-таки попытаться справиться самой? Миллионы женщин справляются же…
— Я уезжаю до обеда, — говорит Мария.
