— Ну-ну, делай как знаешь, — говорит старшая сестра — Звони, если что, спрашивай. Мы всегда будем рады ответить.
— Как ты думаешь, патронажная сестра наверняка будет?
— Ты позвони сегодня же, да можно и прямо сейчас, из дежурки.
— И еще мне нужен молокоотсос.
— Это ты можешь взять напрокат в «Скорой помощи».
Марии приносят ее одежду. Тридцать один день провисела она в больничном гардеробе.
До чего же она серая и скучная! К тому же у нее какой-то неприятный, затхлый дух.
Но хуже всего со старой шубкой, которая когда-то была белой. Сложив в несколько раз, Мария кладет ее на сиденье стула и задвигает стул под кровать.
Брюки слишком велики. В них же помещался ее огромный живот. Мария надевает их и расправляет, потянув за бока. Из-под брюк торчат разношенные башмаки. Теперь она смахивает то ли на утенка Андерса, то ли на одного из трех поросят.
Теперь понятно, почему женщины в послеродовом отделении так заботятся об одежде, которую им должны принести к выписке. Ее-то собственная совсем не то, что нужно!
На этот раз она не пойдет в отделение для новорожденных подземным туннелем. Она выходит на улицу и шагает по земле, по дорожке больничного двора, по плиткам, по асфальту, по бордюру, пытается даже пройтись по железной трубе, которая лежит вдоль дорожки.
Воздух острый и влажный.
— Вот, смотри: ватным тампончиком, смоченным раствором против молочницы, ты протираешь ей губки. Ей нравится. Она их облизывает. Затем ты вливаешь в ванночку несколько капель арахисового масла и локтем пробуешь температуру.
Все, что говорит медсестра, Мария, чтобы не забыть, записывает в записную книжку.
— И ты пока не должна мыть ее по-настоящему, с мылом только попку. Просто окачивай ее теплой водой… Следи, чтобы вода не попала в ушки. Потом кладешь ее на полотенце — ни в коем случае не растирать, просто осторожно промокнуть.
Сегодня малышка весит 2320 граммов, и Марии разрешено с ней заниматься. Она открывает спокойные темно-голубые глаза и смотрит прямо перед собой.
— И ты можешь расчесать ей волосики, очень осторожно, вот так. Не попробуешь покормить? Только сначала мы взвесим ее для контроля — прямо так, одетую.
Мария убирает в карман записную книжку. Расстегивает свою старую, не подходящую к случаю одежду и прикладывает ребенка к груди. О Господи, и ребенку придется вдыхать этот затхлый дух.
Медсестра выходит из комнаты.
Мария гладит малышку по головке и уносится мыслями вдаль. Она смотрит в окно на серые крыши, на их неровный контур на фоне голубовато-серого зимнего неба.
И вдруг она обнаруживает, что ребенок у нее на руках лежит неподвижно, с закрытыми глазками. Она щупает лобик — совершенно холодный. Кровь застывает у нее в жилах. Вдруг она умирает? Вдруг уже умерла?
Но тут малышка зевает, и у Марии слабеют руки.
В комнату снова заходит медсестра.
— Ну, давай взвесим ее.
Ребенок весит всего на пять граммов больше, чем при первом взвешивании.
— Просто не знаю, как мне быть.
— Ну-ну, — говорит медсестра. — Зря ты так за нее боишься. Она гораздо сильнее, чем ты думаешь.
Мария приводит себя в порядок.
— Ты просидела с ней целых четверть часа. Она устала. В следующее кормление я позабочусь, чтобы она что-то получила. Если не удастся из бутылочки, то через зонд.
Как я буду управляться с ней дома, одному Богу известно, думает Мария.
Выйдя из отделения для новорожденных, она останавливается и, минуту подумав, поднимается на следующий этаж в свое старое отделение.
Серое и тихое лежит оно перед ней. Она проходит мимо гостиной. Там сидит какая-то незнакомая ей женщина. Она тихонько идет дальше, мимо моечной, дежурки и кухни до самого конца коридора, и заходит в свою родную нулевую палату.
На трех кроватях лежат незнакомые женщины. На четвертой Линда, на своем старом месте возле окна.
— Привет, Линда! Сигне сказала мне, что ты снова здесь. Как у тебя дела?
Надо же, спрашиваю прямо как медсестра.
— Хорошо. А я тебя поздравляю. Как твоя малышка, в порядке?
— Да, прекрасно. Через недельку выпишут. А у тебя что, опять схватки?
— Воды подтекают, а до срока еще месяц, так что, они говорят, надо мне еще полежать…
Все та же Линда, бледная, тощие ноги торчат из-под одеяла. А на глазах у нее слезы.
— Мы с Алланом расходимся, — шепчет она.
— В самом деле?
— Да. Мы жутко ругались, пока я была дома. Я приехала, а в доме такой кабак! Счета не оплачены. Зато он купил стереофоническую установку за шесть тысяч. Беспорядок ужасный, настроение отвратное… Ну и потом Аллан пьет, потому что, видите ли, не может он ходить безработным! Ну и еще там были другие женщины. В общем, я совсем распсиховалась.
Губы у Линды дрожат.
— Как ты считаешь, наверное, нам лучше разъехаться до того, как родится ребенок?
Мария смотрит на нее и не знает, что ей ответить.
— Но как мы все это устроим? Просто не представляю. И он не знает, куда ему податься. К родителям, говорит, он не пойдет: там отец тоже без работы. А куда ж мне-то деваться, когда я выпишусь с ребенком на руках? Представляешь?
— Может, тебе поговорить с консультантом по социальным вопросам?
Линда вдруг улыбается.
