Числовые ряды радостно хихикнули и наваждение исчезло. Я бросился перевязывать лоб и руки Дмитрия. Тот стонал, скрипел зубами и с тоской смотрел на пустую бутылку. Цифры опустошили ее досуха. Закончив перевязку, я отошел от раненого поручика, и когда снова взглянул на него, безмерно удивился. На месте Дмитрия Карамазова сидел другой человек: в аккуратном черном костюме с погонами, на которых красовалась красная свастика.
- Ты Сибирцев? - строго спросил он, чуть шевеля бледными губами, - А я Гризенгер.
Критически осмотрев окружающую обстановку, Гризенгер сказал:
- Пьешь? Водку? Зря. Водка - зло. Шнапс - добро.
Он изящным движением тонкой благородной руки вытянул из внутреннего кармана пиджака плоскую стеклянную фляжку и водрузил на середину стола.
- Рекомендую!
Глаза его сверлили меня как штопор для вскрытия винных бутылей.
- Но вначале выслушай!
Моя рука, сама собой потянувшаяся к фляжке со шнапсом, замерла. Справедливо: кто угощает, тот и капитан.
- ...существенный процесс сумасшествия, составляющий действительно болезненное состояние, заключается главным образом в том, что известные настроения, чувства, волнения, суждения, решения возникают изнутри вследствие болезни душевного органа, тогда как в здоровом состоянии наши волнения, решения вызываются только достаточными внешними побуждениями и потому находятся всегда в некоторой связи с внешним миром...
- Что ты несешь, Гризенгер? - не выдержал я, - Ты кто такой, чтобы учить меня жить?
Гризенгер обиделся и пропал. Но фляжка осталась. Рука снова потянулась к ней, но... Рядом с фляжкой устроился желтый песчаный скорпион. Килограммов на пять, прикинул я. Упитанный и готовый к брачным боям, - изогнутый к кухонному небу хвост до отказа накачан черной жидкостью. Хороший паук, само совершенство.
- Я - посланник Тарантула, - вполне внятно, по-человечески заговорил он, - Ты, капитан, чего-то не понимаешь. Не быть тебе адмиралом. Так вот, галлюцинации, - это широко распространенное расстройство восприятия. Особое выражение обмана чувств. Ничего вокруг тебя такого нет, а ты что-то видишь, слышишь, чувствуешь. Все дело в том, что в силу действующих болезненных механизмов оживляются имеющиеся уже в памяти представления и вновь принимают свойства восприятия...
Он прикрыл клешней пасть и прокашлялся. Я заботливо спросил:
- Заболел? Может, налить капельку?
Скорпион рассерженно ударил клешней по столу.
- Я тебе не немец Гризенгер. Я француз Эскироль. Мы не болеем.
- Ну, нет так нет, - не стал я спорить, - И что?
- Твое дело маленькое. Не вопросы задавать, а слушать.
Скорпион французского происхождения говорил разумно, учено.
- В состоянии галлюцинации находится тот, кто имеет внутреннее убеждение, что он воспринимает в данную минуту ощущение, тогда как в пределах досягаемости его органов чувств нет никакого внешнего предмета, способного возбудить это ощущение.
Да что они все! Я затосковал. Как говорится, поучали бы своих паучат. Скорпион понял. И сказал уже мягче, с сочувствием:
- Ну прости, капитан. Я всего лишь посланник Тарантула. Что он передал, то и несу. А ты чего хочешь?
- Хочу харчо! - потребовал я, - И побольше! Шнапс огурчиками не закусывают. Ты бы стал?
Он подумал, поморщил желтую морду и ответил:
- Нет. Не стал бы. Но жить-то надо.
Он трагически вздохнул, покачал в мою сторону иглой хвоста.
- Ты знаешь, капитан, почему я здесь? Еще Фома Аквинский... Ты читал Фому Аквинского?
- Не-ет! - с испугом ответил я, - Я ничего не читаю. Я считаю!
На что Паук-Посланник с превосходством сообщил:
- А я читаю и буду читать. А ты слушай. Фома говорил, что святые истины лучше представлять в грубых телах, чем в благородных. Во-первых, потому, что легче уберечься от ошибки. Ведь в этом случае ясно, что низкие свойства никак не могут принадлежать божественности. А в благородном тебе непонятно, где проходит граница... Но хватит с тебя! Ты, капитан, не думай... Это я внешне такой грубый. А внутри я прекрасен и мил.
Тут его взгляд ощупал, сантиметр за сантиметром, мою голову.
- Ты тоже изнутри неплох. Особенно череп... Недавно я посетил один из музеев...
Я представил, как пятикилограммовый скорпион осматривает углы музея. Не иначе, как в ночном одиночестве.
- ...и понравилась мне одна картина. Живопись. Питер Брейгель. Старший. Там пирамида из черепов. Ты знаешь, капитан, вершина пирамиды пуста. Питеру не хватило одного черепа. Незаконченность, - она недопустима. Твой череп очень подходит. Прекрасное будет завершение. Ты как, не против?
- Дмитрий! Карамазов! - закричал я, - Ты где?
Дмитрий, как настоящий друг, явился на зов немедленно. То ли неслышно вошел, то ли выпрыгнул из зеркала на стене. Выглядел он свежо, будто только что из парилки с вениками.
- Как ты, брат? - спросил он и, покачав в руке стеклянную фляжку, заметил, - О-0! Шнапс! Уважаю.
Немного подумав, он оставил фляжку и взял в руки опорожненную цифрами бутылку "Столичной". Она была полной и нераспечатанной.
- Но своя, родная, все же лучше. Ты знаешь, брат, я ведь не отсюда. Я живу там...
Он неопределенно махнул рукой.
