А здесь у нас весело, дорогая Idalie, и кавалергарды из полка ее величества частенько навещают нас. Ты ведь знаешь Жоржа Дантеса? Ах, если бы ты видела, какими глазами он на меня смотрел и что он говорил мне недавно, когда мы поехали кататься верхом, пообещав Мишеньке Виельгорскому заехать к нему на дачу… Мы так долго проговорили с Жоржем, что совсем забыли про Мишеньку, а ведь он, кажется, собирался музицировать… Я даже и не знаю, что мне ответить милому Жоржу на его слова – он кажется мне совсем больным от любви ко мне, он сам мне сказал, что он болен от любви… И его глаза – если бы ты видела, Идалинька, каким лихорадочным блеском они горят, он так заметно осунулся и совершенно исхудал в последнее время…
Идалия поправила на плечах сползшую шаль и зевнула, лениво уставившись на дождь, вот уже третий день непрерывно колотящий в окно. Нет, она все-таки набитая дура, эта Таша… Как много в Натали провинциального, жеманного и манерного, презрительно кривя губы, подумала Идалия, закуривая тоненькую папироску в нефритовом, украшенном алмазами, мундштуке и жадно затягиваясь ароматным дымом.
Платья, шляпки, украшения, беготня по магазинам – все эти приятные хлопоты Идалия, разумеется, любила. Совсем недавно она заказала в Париже роскошное бальное платье, отороченное горностаем, и прелестное золотое колье за такую цену, что Наталья Пушкина лопнула бы от зависти. Платил, конечно, сам граф Строганов и даже не пикнул, – Александр Михалыч только рот разинул, глянув на супругу. Все знают, что поэт Пушкин вынужден продавать рукописи, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Только детей плодить умеет наш гениальный стихоплет, с раздражением подумала Идалия, вспоминая сальные двусмысленности пьяного Пушкина и его неоднократные попытки добраться до нее на всех балах и раутах. Сама Идалия терпеть не могла этого вечно кривляющегося салонного шута с его вытянутой обезьяньей физиономией. Странно было слышать про его многочисленных любовниц – врал, наверное… «Ах, Идалия, если бы вы только знали, каково это – мысленно быть у ваших ног, ловя каждое ваше слово, чтобы заслужить возможность коснуться губами хотя бы краешка вашего платья» – и это еще цветочки по сравнению с тем бредом, который он обычно нес при виде ее.
Но Дантес!..
С тех пор как уехал Геккерн, молодой chevalierguardeочень изменился. Характер его, прежде легкий и веселый, изменился и стал замкнутым и угрюмым, его живые голубые глаза, как верно подметила Наташа, приобрели странный, лихорадочный блеск. Он изменился даже внешне – его волосы отросли за лето и падали на лоб длинными белыми прядями, он стал носить тонкие усики, а на лбу прорезалась едва заметная горестная морщинка, появлявшаяся даже тогда, когда он улыбался, и придававшая ему болезненно-усталый, измученный вид.
…Она прекрасно помнила тот душный летний вечер у Строгановых, всего лишь месяц назад, где были Долли, Пьер Долгоруков, Мари Вяземская, Жорж Дантес и дальний родственник Строгановых по матери генерал Метман со своим племянником Рене. Дантес был необычайно оживлен, все время шутил, закатывая глаза и размахивая руками, целовал дамам ручки, ввязался в обычную забавную перепалку с Хромоножкой, а потом и вовсе запрыгнул на стол, изобразив под общий хохот и звон разбитых бокалов виртуозное балетное па. Последними приехали Метманы, и настроение белокурого кавалергарда внезапно и резко изменилось. Почти два часа граф Метман провел в скучнейшей беседе с Дантесом о политике и экономике Франции, вспоминая, как еще во времена Наполеона его арестовали полицейские ищейки министра тайной полиции Жозефа Фуше за приверженность Бурбонам. Жорж согласно кивал, морща лоб, и Долли неоднократно пыталась увести его от впавшего в бесконечные воспоминания старика, но этот разговор был явно интересен гвардейцу, ловившему каждое слово старого графа.
