Зеркала прошедшего времени полностью

И потом еще этот Рене… Идалии показалось, что молодой и очень красивый Метман, во внешности которого было что-то байроническое, бросал на Дантеса долгие и пристальные взгляды, а потом они втроем – Жорж, Рене и Хромоножка, пришедший, против обыкновения, без заболевшего накануне Жана, удалились в бильярдную, прихватив с собой две бутылки вина.

…Вот тогда-то, поздней ночью, под проливным дождем, Идалия пользуясь длительной отлучкой капитана Полетики увезла Жоржа с собой.

Она долго ждала, пока они наиграются в бильярд, хотя не была вполне уверена в том, что странная троица занята именно этим. Вполне возможно, что они просто пили, потому что Дантес, выйдя из бильярдной, едва держался на ногах. Молодой Метман и Хромоножка остались, сказав, что собираются сыграть еще одну партию.

Жорж был не то чтобы сильно пьян, но впал в состояние дикого, невероятного возбуждения, и Идалия видела, что на нем лица нет. Он был страшно бледен и постоянно откидывал со лба, покрытого мелкими капельками пота, мокрые длинные пряди спутанных волос. При этом он, ни на секунду не умолкая и заразительно смеясь, рассказывал ей пошлые казарменные истории, мягко говоря, на грани приличия, а затем и вовсе сбился на вульгарнейшую похабщину. Однако глаза его не смеялись, а казались застывшими и безжизненными, а рот кривился в болезненной гримасе, и было похоже, что он все-таки действительно пьян. Попытка влепить Жоржу пощечину с целью быстрого приведения его в чувство не увенчалась успехом. Дантес испуганно заморгал, и глаза его вдруг наполнились слезами, отчего он стал напоминать Идалии маленького обиженного мальчишку, и пролепетал: Не надо со мной так, Idalie, я не вынесу этого… Потом она предприняла попытку его утешить, потому что он вдруг начал беспомощно и жалко рыдать у нее на плече, потом они невыносимо долго целовались в карете, доведя друг друга до полного изнеможения. Оказавшись у нее в спальне, Дантес внезапно сел на пол, опершись спиной на ее кровать, его била дрожь, и она, сжалившись над мальчишкой, притащила две рюмки и распечатанную бутылку коньяка. Он залпом опрокинул две рюмки подряд, после чего расплакался и закрыл глаза, лег на пол вниз лицом и закатил форменную истерику. Идалия была в полной растерянности. Ей было жаль его, жаль себя, но он никогда не производил впечатления неопытного новичка, а она не привыкла ждать и уговаривать мужчин. Дантес, впрочем, отличался от ее многочисленных предыдущих пассий редкой, яркой и очень чувственной красотой, и она решила сделать для него исключение, потому что сама страстно желала его. Запахнув на талии тонкий шелковый капот, она опустилась на пол с ним рядом, прильнув к нему всем телом, гладя его по волосам, по плечам, очертив розовым пальчиком контур его безупречных губ, ловя ртом слезы, непрерывным потоком льющиеся из его синих глаз, невзначай касаясь своей высокой и пышной грудью его загорелой руки…

Дантес, закрыв глаза, прижался губами к ее умелому пухлому рту, который с каждой секундой требовал все больших жертв. Она провела языком по его губам, коснувшись верхних зубов, потом просунула свой остренький кошачий язычок еще глубже, кусая и облизывая его язык. Он сжимал в руке и гладил ее белоснежную грудь, не в силах более сдерживаться, целовал розовые упругие соски и нежный плоский живот, тяжело дыша и прижимаясь к ней все теснее. Она быстро и незаметно сняла с него одежду и тихо застонала от нестерпимого желания, закусив губу и откинув назад рыжую голову.

Жорж, закрыв глаза, все еще мокрые от слез, не отрывая жадных губ от ее пухлого, капризного, чувственного рта и не переставая ласкать ее, овладел ею тут же, на полу ее роскошной спальни; и она, стоная и выгибаясь, слегка помогая ему бесстыдными движениями своего гибкого, сильного тела, внезапно почувствовала в его истерзанной слезами страсти трагическую ноту невыносимого душевного страдания…

Потом они перебрались в ее постель и только под утро уснули, счастливые и измученные, чтобы весь следующий день выслушивать двусмысленные намеки знакомых насчет «порочной синевы под глазами» и расплывшихся синяков на шее…

Она так и не поняла причины его слез, а он ни слова не сказал ей. Единственное, что ей точно удалось выяснить, так это то, что Рене Метман накануне учил их с Пьером курить какой-то диковинный бурый порошок, привезенный им из Китая. Он обещал, что даст им еще, если ощущения понравятся. Этот порошок, который он называл «опиумом», должен был вызывать в мозгу яркие, красочные, похожие на галлюцинации сны и способствовать, по словам молодого графа, «пробуждению чувств и расширению сознания». Жорж метался в постели, звал Луи, которого Идали считала его опекуном и старым другом. Должно быть, от этого опия все на свете перепуталось в белокурой голове гвардейца, если он шептал во сне «Идали» и «донесения», а потом «Луи» и «люблю».