– Это о вас, дражайшая, я получил телеграмму из госпиталя святой Елизаветы?
– Да, доктор, – кротко отвечала сестра, опуская голову, словно заранее признавая свою полную ничтожность перед почтенным медиком.
– И вы, значит, собираетесь специализироваться в уходе за туберкулёзными больными?
– Да, доктор, именно туберкулёзными, – ещё смиреннее ответила та.
– Что же, я так понимаю, что вы не имеете ни малейшего понятия о пневмологии?
– Я читала работы доктора Коха, доктора Циля и господина Абрикосова…
– Вот как? Потрясающе! Господина Абрикосова! – комично восхитился доктор Хинксли. – В таком случае вы будете незаменимы в служении с судном и клистиром. Прошу, – доктор сделал приглашающий жест, – мисс?..
– Мардж. Дороти Мардж, доктор.
– Прелестно, Дотти, ступайте за мной, и учтите, что лорд Каниваль – очень особенный пациент, и вам следует и впредь проявлять скромность и покладистость. Вы меня поняли?
– Разумеется, доктор, – с готовностью ответила сестра и последовала за ним.
Их путь к пациенту лежал через анфиладу восхитительно декорированных залов. Дороти Мардж с широко раскрытыми глазами и приоткрытым от восхищения ртом крутила головой, разглядывая мраморные скульптуры, великолепные картины, китайские вазы с себя ростом и огромные люстры, сиявшие хрусталём.
На второй этаж вела дубовая лестница. На её площадках стояли индонезийские крашеные скульптуры в виде отвратительных оскалившихся демонов; а длинный коридор, в котором располагалась спальня хозяина, был выстлан прекраснейшим афганским ковром.
– Ну-с, голубушка, теперь вы понимаете, с кем вам придётся иметь дело? – самодовольно спросил Хинксли, так, словно всё это богатство принадлежало лично ему. – А теперь приготовьтесь познакомиться с пациентом.
Он осторожно открыл одну из тяжёлых дверей и вошёл, неучтиво оставив Дороти позади. Она тихо проникла следом, прикрыла за собой дверь и скромно встала за спиной доктора.
– А, леди со светильником! – раздался резкий, с сипотцой, голос. – Подойдите, я вас не вижу.
Дороти нерешительно двинулась вглубь комнаты и остановилась перед монументальным чиппендейловским креслом, в котором располагалась сухая фигура больного. С судном и клистиром Хиксли, конечно, погорячился. Карниваль производил впечатление тяжело больного человека, но всё же он был не так уж плох. Лорду было лет шестьдесят, но выглядел он значительно старше из-за худобы и желтоватой, как пергамент, кожи. Из ворота тёплого стёганого халата торчала тощая жилистая шея, на которой сидела маленькая, почти лишённая волос, голова. Блёкло-голубые глаза смотрели высокомерно, углы губ были опущены вниз. Лицо лорда Карниваля выражало бесконечное презрение к миру.
– Я плохо вижу вас. Встаньте сюда и назовите своё имя, – требовательно произнёс лорд.
Сестра покорно сделала шаг к окну и назвалась. Сразу после этого Карниваль потерял к ней всякий интерес и обратился к доктору так, словно её не было в комнате.
– Чем вы поите меня, Хинксли? Я более не намерен пить эту дрянь. И не надо ходить ко мне через день, я вполне сносно себя чувствую. Зачем вы привели эту монашку, я что – так плох? Я не собираюсь умирать, пусть идёт. Нет, пусть сядет туда и не мозолит глаза.
Через некоторое время доктор вышел, оставив сестру одну. Иве пришлось сидеть на небольшой скамеечке подле комода и тихо наблюдать за комнатой и её хозяином. В спальне не было ровным счётом ничего примечательного. Балдахин у массивной дубовой кровати был опущен, тиснёный бархат пологов расшит золотом; на стенах висели прекрасные мильфлёры от Гобелена, на полу – персидский ковёр с длинным ворсом. Сам хозяин спальни сидел в кресле подле кровати и читал какую-то книгу, не отрываясь и не произнося не слова. Минут через двадцать он всё же оторвался от чтения:
– Вы всё ещё здесь? Найдите доктора, пусть зайдёт ко мне.
Ива тихо выскользнула в коридор и, пройдя несколько ярдов, остановилась, услышав голоса за приоткрытой дверью. Из-за двери доносились довольно громкие голоса доктора Хинксли и, видимо, секретаря лорда Карниваля. Секретарь был явно взволнован.
– Доктор Хинксли, вы должны повлиять на его светлость. Я знаю, что это противоречит вашим принципам. Но, в конце концов, кто-то должен это сделать!
– Эдди, голубчик, не представляю, чем я могу помочь вам…
– Скажите мне правду, доктор, сколько ему осталось?
– Даже не берусь предположить! – воскликнул доктор с искренним недоумением. – В прошлом году, когда у него было похожее обострение, я готов был биться об заклад, что ему осталось менее месяца, но, как видите… Да что уж там, я и пять дней назад был уверен в том, что на этот раз – это точно конец! Конечно, сегодня он немного слабее, чем был прежде, но в целом весьма недурно. Так что я не могу делать никаких прогнозов. У него на удивление крепкий организм.
– И всё же, доктор, – убеждённо заговорил секретарь, – вы должны убедить его в том, что необходимо дать распоряжения… вы не представляете себе, какой натиск родственников его светлости я выдерживаю ежедневно с тех пор, как стало известно об усугублении болезни!
– Родню не устраивает его последняя воля? – голос Хинксли звучал насмешливо.
– О, Господь Всемогущий, в том-то всё и дело, что его светлость никогда не составлял завещания! Если, не приведи Боже, он скончается, не оставив духовной, тут начнётся светопреставление! Ведь прямых родственников у него нет, а состояние Карниваля едва поддаётся описанию. При этом у него родня! Два кузена, пять внучатых племянников и ещё целая армия вдов его родственников; они засыпают письмами меня и поверенного его светлости, требуя гарантий законной доли в наследстве. Лорд Карниваль не поддерживает с ними отношений, и не представляю себе, что тут начнётся… Я умоляю вас, доктор… Не говоря уж о том, что его светлость и мне обещал некоторую сумму, для него незначительную, но для меня, вы понимаете… Всё это – пустые разговоры, до тех пор, пока не составлено завещание! – в голосе секретаря слышалось отчаяние.
– Я попробую поговорить с ним, но не могу ничего гарантировать.
Было слышно, как доктор дружески похлопал Эдди по плечу, что, видимо, означало конец разговора, и Ива тихо кашлянула, прежде чем постучать в приоткрытую дверь.
– А! – дверь раскрыл доктор. – Голубушка Дотти, сейчас я должен уйти, вот только зайду к пациенту. А вам следует остаться с его светлостью и выполнять свои милосердные обязанности по мере возможности. Я оставил порошки и предписания – попытайтесь ничего не напутать.
Но лорд Карниваль не давал сестре ни малейшей возможности выполнить эти обязанности: На протяжении почти часа после ухода доктора Хинксли он продолжал читать, и в комнате слышен был лишь шелест переворачиваемых страниц. От нечего делать, Ива начала перекладывать чистое бельё, сложенное на комоде, но Карниваль сердито гаркнул:
– Что вы там копаетесь? Прекратите немедленно. Эдвард, газеты! – резко крикнул он без паузы, и тем же сердитым тоном.
Секретарь появился со стопкой газет.
– Вы послали представителя на вечерний аукцион?
– Да, милорд.
– Опять купит какую-нибудь дрянь. А вы свободны. На сегодня свободны.
– Но, милорд… – с сомнением вступил секретарь.
– Ступайте, я сказал. А вы, как-вас-там-мисс-Мэдж, что вы тут слоняетесь? Ступайте. Мне не нужна сиделка.
– Но милорд… я должна сделать инъекцию…
– Я сказал – всем вон! – завизжал лорд Карниваль, приподнимаясь из кресла и с силой ударяя кулаком по подлокотнику.
Пулей выскочив за дверь, Дороти едва перевела дух. На глазах у неё дрожали слёзы.
– Ну-ну, дорогая, не стоит так расстраиваться, – ласково обратился к ней секретарь. – Это вполне в духе его светлости. Пойдёмте, выпьем чаю, и если через полчаса он не станет вас искать, отправитесь домой.
– Благодарю вас, сэр, вы так добры… – пролепетала сестра, отирая слёзы с худенького личика, – я просто хотела… я думала, что…
– Да-да-да, я вас прекрасно понимаю, дорогая, но таков уж лорд Карниваль.
В кабинете секретаря, в том самом, в котором ранее состоялся разговор о завещании, царил идеальный порядок. Подогрев чай на крошечной спиртовке, секретарь усадил Дороти у стола и предложил чашечку чаю и бисквиты, что сразу расположило к доверительной беседе, тем более, что бедняжка сестра всё ещё хлюпала носом.
– Ах, мистер…
– Джексон, дорогая. Но вы можете звать меня просто Эдвардом.
– Мистер Джексон, я ведь так хотела заниматься медициной! Я много работала в госпитале Святой Елизаветы, и даже посещала вольным слушателем некоторые лекции в Медицинском колледже…
– Ничего, ничего, Дороти, я и сам закончил Кембридж, – горько усмехнулся секретарь. – Таким, как мы, приходится мириться с несправедливостями этого мира.
– И что, его светлость всегда такой?
– Можно сказать, что всегда. Но если вы не будете обращать на это внимания, то скоро привыкнете, как я. Его светлость не так уж плох, я имею в виду, что он довольно щедр, и, в конце концов, вы будете отблагодарены за ваше терпение.
– Просто… я должна признаться… я начала писать статью о сестринском уходе за больными туберкулёзом, – смущаясь, сообщила Дороти. – И мне казалось, что здесь я могла бы… А даже доктор не говорит мне ни слова…
– Доктор Хинксли – того же поля ягода, хотя и не лорд. Сочувствую вам, дорогая.
– Тогда, может быть, вы сможете мне помочь? – с робкой надеждой спросила Дороти, глядя на секретаря почти влюблёнными глазами. Секретарь немного смутился, но всё же приосанился.
– Я не врач, чем же я могу быть вам полезен?
– Расскажите хотя бы о течении обострения, чтобы я могла написать о симптомах…
– Ну, я попробую. А что вас интересует?
– Расскажите мне о том, как усугубилась болезнь его светлости.
– Ну, что я могу сказать… – важно начал секретарь.
Он смог сказать, что с месяц назад Карниваль стал чувствовать себя хуже, но, по обыкновению, не стал обращаться к врачу. Неделю назад он выехал к лорду Бёрлингтону, и вернулся в крайне дурном расположении духа. Взял вечернюю почту и заперся у себя в кабинете. Он был ужасно возбуждён, когда приехал, а в кабинете, прежде чем отправиться в спальню, громко разговаривал сам с собой.
– Он бредил? – с надеждой в голосе спросила Дороти.
– Полагаю, что нет.
– Но это всё же не слишком обычно – разговаривать с самим собой… И что же он говорил?
– Боюсь оскорбить ваш слух, дорогая. Самое безобидное, что он сказал, было, пожалуй: «Ведьма!» и «Лживая потаскуха», если вам угодно знать, – тушуясь, ответил секретарь.
Сестра тоже смутилась, но тут же строго поджала губы и предположила:
– Но, всё же, это вернее всего – бред. Нервное расстройство. Не может же такой человек, как его светлость… И вряд ли в его окружении найдётся леди, достойная подобного…
– Боюсь, дорогая, что я совершенно точно знаю, к кому была обращена эта брань. С вечерней почтой лорду доставили письмо от одной его родственницы – вдовы его сводного брата, которая время от времени обращается к нему за финансовой поддержкой. Он всегда приходит в ярость от её писем, а в последнее время она чрезвычайно назойлива.
– И всё же это так… грубо… – посетовала Дороти, качая головой с укоризной.
– Да, пожалуй. Характер у его светлости довольно крут. Старушка, кажется, и впрямь бедствует. Но она очень навязчива.
– Вполне допускаю, – согласилась сестра, всё же не меняя оскорблённого выражения лица. – И что же, ему стало плохо к утру?
– Да. Моя комната – во флигеле, но в неё проведена телефонная линия. Около четырёх утра меня разбудил звонок – лорд Карниваль задыхался и говорил так, словно уже был одной ногой в могиле. Я тут же побежал к нему, и увидел, что он лежит на постели, а на рубахе у него пятна крови. Так было, когда в прошлом году случился подобный кризис. Вероятно, он вообще не ложился. Он часто читает всю ночь напролёт.
Сестра часто закивала, словно подтверждая умозаключение секретаря, и придирчиво спросила:
– Я надеюсь, он хотя бы отчасти соблюдает постельный режим?
– Боюсь, что нет. Дорогая Дороти, это не в его характере. Он в тот же день после ночного приступа порывался идти куда-то, но к счастью, у него просто не хватило сил. К тому же, он никого и никогда не слушает, так что…
Неожиданно на столе звякнул электрический звонок. Джексон быстро поставил чашку на блюдце, и поспешил в комнату лорда. Его не было минуты две от силы, и, вернувшись, секретарь виновато пожал плечами.
– Ну вот, что я говорил? Желает диктовать письма. Никогда нельзя уходить, пока он не отпустит дважды. Но вы можете идти – его светлость сказал, что чувствует себя превосходно, и чтобы вы шли домой. Найдёте дорогу назад?
– Конечно, благодарю. вы так добры ко мне! – Дороти быстро поднялась и вышла вслед за Джексоном.
Выйдя из особняка, Ива немного прогулялась по парку, рассматривая дом с разных сторон и удивляясь его помпезности. Она была недовольна: Ей не удалось осмотреться в доме как следует, и она не составила истинного представления о самом его хозяине. Да, глубоко больной пожилой джентльмен с отвратительным характером, фантастически богатый, вероятно – прекрасно образованный и обладающий художественным вкусом, но личность – личность Карниваля была словно окутана плотным туманом. Как ни всматривалась Ива в этот туман, она видела в нём лишь самые смутные очертания. Лишь одно, исключительно логическое предположение посетило её: Если Карниваль был столь искушённым собирателем предметов искусства, то он мог страстно искать какую-то конкретную вещь, и это могло стать его навязчивой идеей, как это часто бывает с коллекционерами. Он посылает брокера на аукционные торги, он готов узнавать об этом предмете даже у духов минувшего, но…
Более всего Иве хотелось попасть в личный кабинет лорда. Именно там могли таиться ответы на многие вопросы, а потому – надо было вернуться в его дом и продолжить поиски.
