Скарабей – это бессмертие. Вечная жизнь. Ива вспомнила слова доктора Хинксли: «Пять дней назад я был уверен в том, что это конец». Но Карниваль жив, и подозрительно жив. Неужели он действительно бессмертен? В таком случае ему, несомненно, нужна вечная молодость. Молодость, которую можно вернуть и удержать, глядя в зеркало Елены Троянской. Да-да, вокруг было слишком много зеркал: Зеркало, пропавшее из экспедиции Флитгейла, зеркало в приобретениях Зулейки, китайское зеркало, купленное агентом по поручению Карниваля – так которое же?
«Где то, что я ищу?» – спросил Карниваль на сеансе у графа Берлингтона. И кость показала уверенно и твёрдо – между Q и R, но почему? И тут Ива остановилась, как вкопанная, посреди комнаты. Представила тот вечер и всю обстановку салона графа. Ну, конечно! Как можно было не понять очевидного! Перед ней лежит таблица, Зулейка сидит на диване в глубине салона, слева и чуть позади подиума, именно там, куда, как перст судьбы, настойчиво показала фишка. Как раз между Q и R. «Во чреве бога» – конечно, крокодил!
Карниваль принимает это послание, ночью после сеанса он идёт к Зулейке, чтобы любой ценой заполучить предмет… Что там случилось – ссора? Лорд Карниваль потерял самообладание, как потерял его во время беседы с Флитгейлом? О, это более чем возможно! Но зеркала он не нашёл. Бедная Зулейка унесла свою тайну в могилу, хотя вряд ли она сама осознавала, что попало ей в руки. Глупая, самонадеянная Зулейка. Бедняжка.
Ива резко развернулась на месте; уже совершенно уверенным, лёгким шагом подлетела к золотым ширмам, резко хлопнула створками, открыв маленькое бюро, достала всё необходимое и стремительным, летящим почерком написала, даже не присев:
«Дорогой инспектор Суон! Срочно установите наблюдение за Филпотс, ей, возможно, грозит опасность. Поезжайте к ней, и любым способом заставьте на время передать вам античное зеркало, или все зеркала, которые были в инвентаре у мадмуазель Зулейки. Если не найдётся античного зеркала – просите осмотреть чучело крокодила. Привозите всё ко мне как можно скорее. Всё объясню здесь,
Ива».
Через минуту она распахнула дверь на лестницу и крикнула: «Алоиз!»
Алоиз появился из приёмной, уже в партикулярном платье, с сияющим, как ранее, пробором. Он повернул лицо в сторону голоса, как подсолнух оборачивает свой цветок в сторону солнца, но по горькой складке у рта и чёрным кругам вокруг глаз было заметно, как дорого далось ему сегодняшнее превращение. Он поднимался по лестнице нерешительным шагом. Ива протянула ему сложенное письмо.
– Алоиз, это должно быть на столе инспектора Суона, когда он утром придёт в Управление, – распорядилась она как ни в чём ни бывало.
– Да, госпожа. Разумеется, уже утром. Но, госпожа… Вам письмо.
Секретарь нерешительно протянул прорицательнице маленький конверт с вензелем какого-то пансиона: На дешёвой бумаге было выведено нетвёрдой, но знакомой рукой: «Мисс Иве, лично».
Это была рука Карниваля.
Около полудня инспектор Суон вошёл в ателье Ивы, неся в кармане свёрток из красного атласа. Ива встретила его в светлом утреннем платье, но шторы были приспущены, в комнате царили сумерки, и зеркало было задрапировано индийской шалью, никак не напоминавшей о трауре, но и не открывавшей ни дюйма зеркального стекла.
