Правда, поначалу Зимобор и Коньша ошиблись направлением, бодро вскарабкались на кручу и чуть не рухнули с обрыва на лед. Пришлось сдавать назад и брать левее. Наконец впереди из метели послышались крики и лязг железа. Несколько раз смоляне споткнулись о лежащие тела, среди них были живые, они кричали и стонали, но сейчас было некогда разбираться, свои это или чужие.
Напав на смолян, часть верхневражцев во главе с самим Окладой (с которым Зимобор пока так и не встретился) ввязалась в драку перед избами. Оклада тоже жаждал встречи, надеясь или убить, или захватить в плен смоленского князя, после чего можно будет требовать дань в пользу Верхневражья уже с него. Сборную дружину под предводительством своего брата Кривца он послал захватывать обоз. Дружина эта была сколочена из местных мужиков, искавших спасения в городе от пришлого князя. Каждый из них сам по себе был воин хоть куда: крепкие, сильные, ловко умеющие обращаться с топором и рогатиной, мужики были грозными противниками, а толстые овчинные полушубки и меховые шапки защищали не многим хуже, чем стегачи и кольчуги (поэтому многие из смоленский кметей зимой тоже предпочитали воевать в полушубках вместо стегачей). Не хватало мужикам только одного — привычки драться в строю и быть частью большого единого отряда. По старой родовой привычке каждый держался поближе к своим братьям, отцам, сыновьям и прочим, с кем привык жить. И даже если боярин Кривец посылал налево, мужики бежали направо, потому что именно там им мерещился зять Смарун, дядька Внега, да и сам батяня вроде вон топором машет... Как бы не обидели чужаки батяню, надо подсобить!
В итоге верхневражская дружина вся рассыпалась на множество мелких ватажек, которые и не пытались объединиться. Проще всех пришлось опять же тем, кто добрался до обоза: там уже стало все ясно — вон возы, вон их сторожа, бей, и все будет наше!
Но большую часть своей дружины Кривец растерял в суматохе перед избами. И те ватажки, которые в метели потерялись, но пока уцелели, быстро решили возвращаться в город — каждая сама по себе. Часть вернулась, и на ее крики оставшиеся в городе открыли ворота. Но одновременно к воротам вышли и пять-шесть кметей из Достоянова десятка, которые преследовали убегающих верхневражцев. Сверху защитники города не могли отличить своих от чужих, и луки в такую погоду были бесполезны. Поэтому Коньша, Гремята и Лось оказались в воротах почти плечом к плечу с дядькой Внегой, зятем Смаруном и самим батяней, которого двое сыновей волокли под руки, оглушенного ударом щита по голове.
Сообразив, что за мерзлые бревна перед ними оказались, Коньша и Лось дико заорали и кинулись с мечами на мужиков, отгоняя их от ворот. Достоян и Ерш отбивались от тех, кто изнутри старался выдавить их из города, Гремята, Горбатый и Хотей били и гнали прочь мужиков, которые с поля пытались войти, а Коньша помчался за помощью. Упустить такой случай было бы до крайности обидно, и Коньша молился только об одном: быстро найти еще людей и не потерять потом дорогу к городу.
Словно услышав его, Зимобор к тому времени собрал вокруг себя почти три десятка кметей — частью своих, частью Любишиных и Ранославовых. Вслед за Коньшей они побежали к воротам. За открытые створки к тому времени держались только Достоян и Лось. Зимобор, ударив сзади, разогнал мужиков, и его три десятка вошли в город.
Внутри оставалось совсем мало бойцов, поэтому противники, желающие выкинуть их за ворота, скоро кончились. Основная часть вражеской дружины осталась снаружи — там же, где и своя.
— Чего делать будем? — орал Коньша, широкой ладонью пытаясь стереть с лица снег вперемешку с кровью из рассеченной брови. — Тут сидеть, или назад пойдем?
Зимобор сам не знал: то ли занять город полностью и обороняться изнутри от его бывших хозяев, то ли бросить тын и идти искать Окладу. Оставлять в городе часть людей было рискованно: ведь и Оклада мог взять их в осаду и тем разрезать смолян на две части.
— Выбери себе десяток, закрой ворота и никого не пускай, ни тех, ни наших! — проорал он в ухо Достояну. — Никому не открывать, пока не рассветет, понял?
— Понял! — прокричал в ответ Достоян.
Собрать свой собственный десяток, поредевший за время битвы, он все равно не смог бы, поэтому взял десять-двенадцать кметей из тех, что оказались под рукой. Остальных Зимобор вывел, и Достоян закрыл ворота. Он сильно рисковал: в городе могло найтись еще немало людей, и тогда ему пришлось бы плохо. Но хотел бы спокойной жизни — сидел бы в селе у отца...
Всех, кто остался с ним, Зимобор снова повел к избам. Здесь уже все было тихо, только иногда идущие спотыкались о тела. Некоторые из этих тел шевелились, подавали голос и пытались ползти, и Зимобор велел осматривать их, выбирая своих. Другие уже лежали тихо, не пытаясь выползти из-под белого смертного покрывала, которым укрывала их Марена...
Избы стояли нараспашку, в них уже собралось десятка два раненых — одни сами пришли, других приволокли. Ведога из Моргавкиного десятка, самый способный в дружине лекарь, уже вовсю возился с перевязками.
