Нет, не одеяло. Анна сделала шаг, другой. Направила дрожащий яркий луч фонарика на то, что лежало на кровати. Это человек. Женщина, насколько возможно судить. На ней синий банный халат Музы. У нее лицо Музы – но испитое, ссохшееся, морщинистое. Руки женщины сморщились, скрючились, как птичьи лапки. Ногти черны и обломаны. С узловатых пальцев исчезли крупные перстни. Анна могла бы поручиться, что видела их. Пять минут назад, на комоде, в собственной комнате.
– Муза, – шепчет она.
Тишина. Черный провал рта безмолвствует. Обведенные черной тенью глаза не открываются. Как это могло случиться с Музой – так быстро? Что именно случилось с ней?
Анна делает шаг и касается плеча Музы. Плеча, из которого торчат все косточки. Какая же она холодная! Анна тянет ее, опрокидывает на спину. Видит, как безвольно падает на плечо голова. Пытается поднять хрупкое, хрусткое, но такое тяжелое тело. Еле слышное дыхание. Слабое биение пульса. Она еще жива, но умирает, может быть, умрет вот-вот. Анна могла это понять сразу. Мало ли она видела умирающих?
Происходящее превзошло ее понимание.
Удерживаясь на самом краю, на режущей кромке реальности, Анна накрыла умирающую старуху шубой, роскошно благоухающей шубой из серебристой норки – никто не должен умирать в холоде.
И только потом она закричала, и кричала до тех пор, пока не сорвала голос, но и тогда продолжала кричать – беззвучно. Анна кричала до тех пор, пока ее рассудок не потерялся во тьме, но и тогда продолжала кричать. Так, исходя безмолвным криком, она поднялась наверх. Ее брючки, те, в которых Анна была перед тем, как переодеться в нарядное платье, все так же висели в шкафу. А в кармане был спрятан флакон с маленькими белыми таблетками, которые Муза принимала, чтобы помочь биться своему изношенному сердцу.
Таблетки, которые должны помочь теперь сердцу Анны избавиться от обступившего ее кошмара. Помочь, остановив сердце навсегда. Где-то на свете есть целые поляны прекрасных цветов, розовых, сиреневых, пурпурных. Их соцветия-колокольчики в разных странах называют по-разному: ведьмины перчатки, кровавые пальчики, наперстки мертвеца, волчьи лапки…
Из них делают лекарство, которое может стать ядом.
Лекарство часто – яд.
И яд бывает лекарством – чаще, чем принято считать.
Двух десятков таблеток должно хватить с избытком, чтобы оставить за бортом этот дурацкий мир, который способен измениться до неузнаваемости за какие-то сутки.
Волчьи лапки…
Анна легла на кровать, завернулась в жесткое, шелковое покрывало. Потом она накроется с головой. Анна не чувствовала холода, но не хотела, чтобы люди, которые придут сюда рано или поздно, увидели с порога ее лицо. Положила рядом фонарик. Ей страшно было оставаться в темноте, несмотря на то что она собиралась погрузиться во тьму вечную. Луч фонарика отразился в зеркале, и Анна вспомнила… Вспомнила… нет, нет, это было не с ней, а если с ней – то в прошлой, далекой жизни.
Ее трясло, но она знала, что дрожь скоро уймется. Таблетки подействуют быстрее, чем Анна поймет, что произошло. Некому будет остановить ее. Никто не попросит, чтобы она не уходила. Анна одна, одна в этом доме. В этом чужом и холодном мире. В своем безумии.
Мягкий, вкрадчивый голос, нежный, таинственный, потусторонний.
Если ты безумен – то тебе ведь можно отвечать несуществующим голосам, верно? В этом бонус и смысл сумасшествия.
– Кто ты? – спросила Анна. Ее шепот прозвучал чуть слышно, но она и не нуждалась в ответе. Это был голос Марка, родной, знакомый, забытый, незабвенный, тот голос, который шептал ей глупые нежности и страшные клятвы. Анна не должна слушать его…
