— Этот сучонок дважды покушался на меня. Раз пытался взорвать в машине, второй раз стреляли, но мне повезло, и я, сидя на заднем сидении, отделался легкой контузией. При пальбе они перепутали машины, и в результате погибли водитель и один из охранников. Но потом… Потом они взорвали в бронированном автомобиле моих жену и сына, посчитав, что я еду вместе с ними. А мальчику было всего четырнадцать.
Дальше что? А дальше я исчез из страны, переведя все деньги на номерные счета и почти даром продав свои акции и недвижимость. Сменил имя, паспорт… И вот я здесь. Они, люди Ларионова-Серджио, искали меня лет десять, а потом посчитали, что я либо умер, либо уже ничего толком не смогу рассказать, и, насколько мне известно, бросили это дело. Но я, разумеется, по-прежнему стараюсь не показываться из своей норы.
— Скажите, а смерть Эдмона Сафры во время пожара — это… Это Ларионов-Серджио? Все было так, как рассказывал русский журналист Артаев?
— Конечно, Макс. Я все это вижу, как собственные линии на ладони. Ларионов начал активно обрезать нити, которые могли бы привести к нему. Асьянов был не в курсе некоторых платежей, а о том, что знает, молчит и будет молчать как рыба, и поэтому не опасен. Я же спрятался, тревожась за свою жизнь. Оставался на виду только Сафра, изъявивший желание дать показания ФБР и швейцарской прокуратуре.
Кстати, Боря Березовский был одним из приближенных Ларионова, однако знал о нем так же немного, как и я. Борис — человек редкого ума, но находился в какой-то магической зависимости от Игоря Ларионова, считая его почти всемогущим. Он сам мне об этом рассказывал. Говорил, что иногда просто панически боится этого человека. Вспоминал, что всю жизнь боялся только того, что не мог понять, а Ларионов для него и был тем самым непознанным. Живым, реальным, но непознанным. А потом Боря ушел в лучший мир. Впрочем, как и многие, кто имел более или менее близкие контакты с Ларионовым… Черт! С Серджио-Вайсом… Или как там его еще зовут?
— Его еще зовут и Сантана. — тихо отозвалась Джия, — А скольких имен мы пока не знаем?
— Так вот, — продолжил Левин, — мне стало известно, что переговоры между Сафрой и Березовским состоялись на вилле банкира на мысе Антиб. Предполагаю, что в этих переговорах участвовал и Ларионов. Однако банкир запаниковал, начал выкручиваться, врать. И тогда, предполагаю, Ларионов попросту сжег Эдмона Сафра в его собственном доме в Монте-Карло… Конечно, не сам, но это уже не важно. Смерть старого больного банкира нужна была нам всем, но так хитро и умно мог действовать только этот тип. А в совпадения я уже давно не верю.
— Какие-то особые черты во внешности, оттенки характера Ларионова-Серджио вам запомнились? Привычки? Мне нужна любая привязка к реальности, — перебил Левина журналист.
— Погодите, Макс! — после минутного замешательства воскликнул тот. — Возможно, я сейчас скажу малозначительную ерунду, но вдруг пригодится. При наших встречах и в Министерстве финансов, и у меня на даче, где обсуждались детали, я обратил внимание на необычную заставку на ноутбуке Ларионова — картину Иеронима Босха «Сад земных наслаждений»[40], а точнее, правая створка триптиха. Там, где изображен ад. Я поинтересовался у него, почему Босх? И почему именно такой кошмар, напоминающий самые жуткие видения? И знаете, что он мне ответил?
— Что же?
— Ларионов какое-то время молчал, внимательно всматриваясь в изображение на ноутбуке, а потом тихо, с расстановкой произнес примерно следующее: «Босх — это мой бог. Именно он изображал окружающий нас мир таким, каким его вижу я. Ублюдочным, мелким и мерзким. Это необратимо и изменению не подлежит, так как мы зашли очень далеко — и поэтому уже не грех делать то, что делаю я. С помощью своего ума и знания самых глубинных людских повадок я управляю этим гигантским публичным домом, забирая то, что мне хочется, — миллиарды долларов, жизни самых главных для вас людей, заставляю ваших хозяев выполнять любые мои пожелания. Я — бог. А точнее, Босх».
После этих слов он рассмеялся и повернул ко мне ноутбук, чтобы я полностью видел жуткую картину — «Сад земных наслаждений». Наверное, это чушь, но она мне запала в память. И еще… У него был невероятный взгляд — в глубине зрачков мелькало какое-то ирреальное желтое пламя. Я, конечно, сейчас понимаю, что это обман зрения — и у Ларионова просто выразительные глаза с желтым оттенком, но тогда мне стало действительно страшно. Мне, человеку, которого обычно боятся другие.
В комнате воцарилась тишина. Малин крутил в руках бокал, а Джия, положив голову на сцепленные ладони, рассматривала Семена Левина, опустившего глаза и внимательно изучающего едва тлеющую сигару. И тут за окном грянули первые звуки приближающейся ночной грозы. Той сильной и шумной грозы, когда гром лишь на секунды отстает от вспышек молний…
