Русский поэт и математик Хлебников в правильной последовательности и интерпретации сумел изложить основные события в жизни фараона-реформатора, связанные с заменой в древнем Египте многобожия культом поклонения единому вечно обновляющемуся Солнцу. К своему удивлению, египтологи в позднейших исследованиях, проведённых в середине и конце двадцатого века, в этом убедились.
Более того, Хлебников описывает сцену убийства Эхнатэна жрецами-консерваторами так, как будто при ней присутствовал.
Он знает, что случилось с телом фараона после убийства: «Вниз головой, прекрасный, но мёртвый, он плыл вниз по Хапи». По Хапи — это по Нилу.
Повесть Хлебникова заинтересовала нас обоих еще и потому, что в предшествующий чтению вечер того самого дня, когда я выразил себя корнем четвёртой степени из минус единицы, со мной произошло событие, которое показало мне мои возможности, а мою госпожу тогда повергло почти в шок.
Акико ради экономии времени, затрачиваемого Джоди на связь, сидела за большим российским стационарным компьютером, обеспечивающим жизнь всего дома, в своём кабинете-лаборатории допоздна. Я попрощался с нею и ушел в опочивальню, посетовав про себя на её занятость и втайне надеясь, что ночевать она придет ко мне и разбудит для любви, если я засну, не дождавшись её.
Меня постепенно одолела неожиданно пробудившаяся совесть, правда, без отсутствующей пока эмоции стыда, но я всё равно не мог заснуть, вспоминая о моём визите к Гегелю. И я ничего не мог сказать в этот вечер Акико, чтобы не лишить сна и её. А она решила не будить меня и в третьем часу ночи поднялась из подземелья и тихонько прошла в свою спальню. Утром мы посмотрели друг на друга и улыбнулись. Оберегая сон друг друга, не выспались оба. Она разбиралась с цифирью в поэзии Хлебникова. А я… Я признался ей в моем самовольном путешествии.
Я видел, что она поверила мне. Но молчала она очень долго. Напряжённо размышляла, немного нервничала. Пространство вокруг неё стало светиться то оранжеватым, то розоватым светом. Даже на виске выделилась подкожная жилочка. До этого я думал о ней, что она такая же, как я, только женщина. А теперь убедился, что прежде всего она — женщина, даже губки свои она так капризно и своеобразно может сложить в прихотливый абрис, как никогда это не удастся самому великому актёру-мужчине, — а уж потом человек. И только потом научный деятель.
— Астральное путешествие, — наконец выговорила она. — Считают, что эфирное тело не способно отделяться от физического и передвигаться… Оно может изменять свои размеры и очертания. Но с физическим телом оно не расстаётся всю жизнь. В пространстве и во времени перемещается только астральное тело, эфирное на это не способно. А вместе с эфирным после смерти астральное тело выглядит в определённых условиях как призрак… Я… А ты… А ты…
Она улыбнулась неуверенно и как-то очень беспомощно. Подошла ко мне, обняла и уткнулась в моё плечо. От её чёрных блестящих волос мне в лицо пахнуло мятой и немного огурцами. Воздух вокруг её головы засветился жёлтым светом, а потом стал чисто золотым. Говорить никому из нас не хотелось.
Только на следующий день она улыбнулась мне, вспомнив о моём путешествии, и шутливо ругнула гегелевского слугу, который, хоть и любил поворчать без повода, всё же должен был отдавать себе отчёт, какому великому человеку служит. Я защитил слугу тем, что убеждённо сказал, что на людях тот помалкивал, ворчал лишь наедине с собой и по делу. И я далеко не уверен, что слуга и множества других современников были озабочены лишь тем, чтобы верно оценить величие герра Гегеля. И не только его. Думали они, как и все, о себе.
Точности ради, стоило бы отметить, припоминаю, что ещё раз я предпринял астральное путешествие, не осознавая, вероятно, до конца, что визитируемые без их согласия так же, как и все прочие обычные граждане, имеют право на частную жизнь, вторгаться в которую и подсматривать за которой я не имел и не имею никакого права. Но… Что было — то было. Но в последующем я без крайней нужды ни в чью частную жизнь больше не заглядывал.
Я «проник» в крохотную кухоньку молодой четы Марксов в тот момент, когда Женни как раз сварила бразильский кофе, смолотый на ручной мельничке, и выходила с подносом в гостиную, из которой слышались оживленные голоса её мужа Карла и непременного друга их семьи Фридриха Энгельса.
Небогатую гостиную тускло освещал огонь газового рожка, в приоткрытую дверь кухни вплывал запах недорогих сигар, смешивающийся с запахом кофе. Голос Карла звучал громче, взволнованнее. Не помню уже тему оживлённого обсуждения. Я засмотрелся и, откровенно скажу, залюбовался прямой спинкой Женни, на которой поверх коричневого платья из индийского кашемира узелком были связаны кончики её домашнего передника, и тяжёлым узлом затейливо уложенных волос, венчавшим горделиво поставленную головку.
