Относился ли «мой» японец (по сути, относился бы я — я ведь у себя самого и ни у кого другого это спрашиваю!) к числу более близких ему по положению лиц, предпочетших собственную смерть и гибель страны непереносимому позору капитуляции или выбрал бы более осторожную и взвешенную позицию, близкую к той, которую заняли неизмеримо более высоко стоявшие на социальной лестнице того времени, чем лётчик-майор, адмирал Мицумаса Ионаи, министр иностранных дел Шигенори Того и премьер-министр Кантаро Судзуки? У них были серьёзнейшие основания опасаться физического нападения молодых японских офицеров, чьи умы были помрачены пребыванием в милитаристском угаре, не желавших по этой причине считаться более ни с кем и ни с чем.
Я иногда задаю себе вопрос: почему мне всё это вдруг стало интересно? Спрашиваю себя, нет ли во мне ощущения, что я «недовоевал»? А довоевали ли окружающие меня люди, являющиеся носителями душ павших в той, Второй мировой, или в других, менее масштабных, более ранних или позднейших, но все равно ожесточённых и кровопролитных войнах? Сегодня я и не хотел бы воевать. А он? Он, майор Набунагэ? Что именно, какое чувство, уходя, унесла с собой из этого мира его душа? Хотел он и дальше воевать? Навоевался ли он? Нет пока во мне такого определённого ответа.
Может быть, ответ этот не созрел тогда ещё в его душе. Может быть, я сегодня пока не развит и не способен такой искренний ответ уловить.
Но я не могу отделаться от однажды посетившего меня странного ощущения, хотя и невозможно признать его полностью моим. Однако оно приходило вновь и вновь и, похоже, это чувство причастности к судьбе и посмертию японца будет продолжаться.
Вероятно, раз в год. Вероятно, в день гибели японского лётчика.
На какие-то доли секунды. В предрассветьи.
На фоне священной для всех японцев горы Фудзи. Чуть тронет её сужающийся кверху гиперболический конус первый розовый луч восходящего солнца.
В сиреневом небе. На доли секунды.
Вдруг проявляются знакомые обтекаемые контуры истребителя времён Второй мировой войны.
Блеснут в луче солнца лопасти бешено вращающегося воздушного винта.
Вспыхивает солнечный блик на плексигласовом фонаре пилотской кабины. В кабине — он. На мгновение в прозрачном светлеющем воздухе проступают очертания боевых машин погибших с ним в то августовское утро 1945 года его молодых сослуживцев.
И подобно слышимому шороху чиркнувшего по небу крупного метеора.
После того, как истребители тают в сиреневом воздухе.
Стихает шелестящий свист потоков обтекания.
Остается отзвук победного рёва их двигателей.
И до тех пор, пока они, эти тени священных жертв охраняют священные небеса, да пребудет мир на священной земле их Родины.
Пока над всеми странами в свои дни и свои мгновения появляются благородные тени небесных стражей, охранителей священной чистоты, да пребудет мир на нашей священной Земле.
Да пребудет над всеми нами Благословение Божье…
Неужели всё, что хранится в моём подсознании, что донесло до меня сквозь толщи времён моё персональное волшебное зеркало времени — моя душа, — правда?!
Это всё — правда, Боже мой?!
Очень сильная штука — жизнь.
«Что ми шумить,
что ми звенить —
далече рано предъ зорями?»
— Ну, с Богом! Спасибо тебе и твоему дому, поедем теперь к другому, — сказал Борис, подходя следом за Миддлуотером и Акико к ожидающему автомобилю, и взял её под локоть, чтобы помочь сесть в салон. Акико его руку придержала, остановилась и оглянулась на любимый хоккайдский дом. Коротко поклонилась на прощание и продолжила беспокойно пребывать в не очень весёлых мыслях, пытаясь хоть как-то их упорядочить:
«Когда-то, очень уже давно, встретился мне добрый совет, который я запомнила на всю жизнь: если начинаешь дело, прекрати думать о чём-либо постороннем. Пусть всегда ведёт само дело. Только всегда ли мы поступаем разумно?
Едва мы разместились втроём в просторном салоне автомобиля Джеймса Миддлуотера, тут же еле слышимо завёлся мощный двигатель и потемнели стёкла. Урчание мягких выхлопов машины коснулось слуха как своеобразное музыкальное вступление. Звуки без мелодии напомнили мне некоторые опусы современных композиторов. Этакая приглушённая технизированная интродукция к неизвестному и, скорее всего, не близкому пути, ожидающему нас с Борисом.
