Недавно мне удалось разглядеть её лицо в примерно пятидесятилетнем возрасте: иссиня черноволосая, смуглая, очень заметны индейские черты — толстоватый нос с горбиной, развитые скулы, губы тонкие. Глаза небольшие, солярные, но из них сквозил всю её жизнь внутренне сжигавший её огонь. С такими много говорящими глазами ей и не надо было много говорить.
То, как мне нежданно-негаданно, абсолютно случайно и для меня совершенно неожиданно, увиделось её лицо, само по себе необычайно интересно. И все-таки об этом увидении позже. Сейчас не стоит отвлекаться. Отмечу только, что облик прошлого нашего воплощения запечатлён не только глубоко внутри, в подсознании, но и снаружи, вне физического тела, перед ним. Отображение прошлого облика несет на себе наша аура. Хотя бы первые несколько лет после нового рождения. Надо только смотреть на лицо человека против рассеянного солнышка, как бы на просвет, и такой же рассеянный свет должен литься сбоку через несколько окон, чтобы получилась интерференция светов из одного источника, одной частоты, но с разных сторон. О такой возможности своими глазами разглядеть облик давно ушедшего человека, причем, не в физическом возрасте его ухода, а в возрасте, скорее, соответствующем набранному духовному развитию, или достигнутому духовному состоянию, я ничего не встречал ни у кого из исследователей. Пожалуй, можно бы и попытаться сфотографировать такое голографическое изображение, если крохотный человечек — носитель ценнейшей информации о своём душегенном предшественнике — вытерпит, позволит провести настройки света для удачной съемки.
В нынешнем своём воплощении душа католической монахини Марии приняла рождение, чтобы научиться жить семейной жизнью, выучиться не ставить своё религиозное чувство превыше любви к Богу и выше исполнения своего человеческого предназначения. Не должно быть религиозное чувство выше обычных человеческих качеств, потому что главной обязанностью человека является не молитва к Богу с какими-то запросами, а помощь Ему в просветлении грубой материи Земли. Человек должен напитать окружающее его пространство любовью, одушевить его и, тем самым, стать со-творцом своему Создателю.
Я думаю теперь о том, что действительные обстоятельства, повлиявшие на характеры самых родных, самых близких мне людей, гораздо интереснее вымышленных описаний, всего того, что могут предложить любые, самые наихудожественнейшие произведения, независимо от их рода, вида, формы и жанра. На мой собственный характер, без сомнения, тоже.
Уже после того, как мне приоткрылись всё-таки поистине немногие крохи (так я оцениваю объём новой, неожиданной для меня информации) из немногих обстоятельств жизни моего предшественника по душе, я стал интересоваться событиями, развёртывавшимися в Японии во второй четверти двадцатого века. Это и было время приобщения моего «предка» по душе к общественной жизни: он взрастал и начинал действовать, проявлял себя как личность, реагировал на происходящие события, строил и осуществлял планы, чему-то радовался или огорчался — словом, жил (моё приобщение к взрослой жизни происходило в последней четверти двадцатого века, в другой стране, в среде других народов, при ином общественно-политическом строе и в других экономических условиях). И буквально по крупицам, но словно сами собой стали приходить ко мне различными путями, преимущественно из переводной литературы, разрозненные сведения, касающиеся этого смутного периода в Японии.
Переводные книги различной степени достоверности и глубины быстро исчезали с прилавков и становились остродефицитными, и я понял, что очень много людей в России так же, как я, чувствуют внутри себя неизбывную тоску даже не по тому времени, когда «они жили» в той или иной стране, а от глубокого и не всегда осознаваемого желания разобраться в причинах, по которым им так рано пришлось покинуть и то время, и ту страну и тех близких или родных людей — это тоже следы Второй мировой войны, неугасимо горящие на дне человеческих сердец по сию пору.
И всё бесконечно дорогое, оставшееся в той жизни, продолжает возбуждать в них неугасимый интерес, который считался похвальным интересом к истории, но в качестве генетического, точнее, душегенного, никем не определялся и не конкретизировался.
