Про карманные фонарики ты, Борис, не слышал. А такую песню:
— Михаил Светлов? — подыгрывая и по-школярски наморщив лоб, припомнил Борис.
— Конечно, милейший! Сегодня день памяти моего приёмного отца, поминаю его, а Светлов его любимый поэт, потому-то и песня про фонарики… Хотя мне из поэтов того времени больше по душе Михаил Исаковский, предполагаю, по Смоленщине, он и мой тоже земляк. Отец восхищался тем, как просто Светлов творил из чего угодно песенно ложащиеся на музыку стихи. Уже работая в союзном Минздраве, отец как-то причастен был к судьбе Светлова, вроде бы, помогал с его устройством на специальное лечение. И очень жалел, что всё-таки сгубил окончательно поэта алкоголизм, как и многих в то время.
Осенью 1941 года отец служил главврачом военного госпиталя, тогда под Москвой, а меня к нему, завёрнутого в казачий башлык, это вроде тёплой накидки на плечи поверх шинели, привёз неизвестный кавалерист. Сообщил немногое: «Двигаемся к фронту. Налетели «Юнкерсы», рядом разбомбили гражданских эвакуирующихся. У меня, говорит, на руках умерла раненая, вроде бы, цыганка. Бумаг у ней на теле никаких не обнаружилось, но по виду, по одежде, женщина культурная, не из табора. Смогла только прошептать несколько слов, что сыну три месяца, он Павка, как Корчагин. Себя назвать не успела. Я Михаил. Фамилию ему запиши казачью, в чём принёс, Башлыков, после войны я по ней его найду». Ускакал, да так и не объявился, видимо, погиб казак. Кто знает, не из Индии же она, в самом деле, моя родная мама? Или сотрудница Коминтерна, кого в нём только не было? А я, возможно, русский то ли индиец, то ли индеец, то ли эфиоп или цыган, всё только мечтаю завести коня, когда, кроме отставки по военной службе, уйду на отдых и из профессоров. Шучу, шучу, конечно, мне только коня ещё не хватает. Я ведь и сейчас всего лишь в отпуске, чтобы подготовить твой полёт, я — отпускник, Боря, и щедро расходую на тебя мой отпуск.
Принявшая меня семья была бездетной. Я в дороге, видно, простудился. Отец вылечил меня, оформил усыновление темнокожего малыша, весной привёз к жене в Москву, сдал ей на руки и уехал снова на ушедший к западу фронт. Мама всю трудовую жизнь работала в редакции союзной газеты и не эвакуировалась из столицы. Это она с карманным фонариком тоже дежурила по ночам на крыше, как тысячи москвичей, тушила вражеские бомбы-зажигалки. Поэтому отцу песня нравилась, а мама то время вспоминать не любила, оно ей очень тяжко досталось. Когда я после школы поступил в военно-инженерное училище, всякий раз мама встречала меня дома стихами ещё одного незаслуженно забытого поэта:
До генерала я военную лямку не дотянул. И вдовцом остался, без моей «королевы мадагаскарской». Она на Митинском кладбище, под своей, кстати, фамилией, гордая была. Хожу к ней от мемориала над радиоактивными останками умерших в лучших госпиталях первых ликвидаторов Чернобыля, тогда, в 1986 году, Митино, где решили их захоронить под слоем защиты, было, пожалуй, ещё ближним Подмосковьем. Прохожу мимо могилы крупнейшего историка-археолога Бориса Яковлевича Ставиского, открывателя Кушанского царства, кланяюсь и его памяти. Мне посчастливилось давным-давно общаться с ним. Вот кто был истинный питерский интеллигент, личность, высочайший эрудит, стоик-учёный, неустанный труженик и скромнейший человек! Его в Москву перевели из Ленинграда. Сберегаю его брошюры об уникальных раскопках в Средней Азии, все с автографами. Он из той же героической научной когорты, что и Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Да они и внешне были очень похожи, как из одного гнезда. Я бывал на публичных выступлениях того и другого в Академии Наук. Заслушаешься! Мой друг с детства Виталий Дымов с уважением относится к памяти Бориса Яковлевича, однако выработал и в чём-то придерживается собственных оригинальных взглядов на историю мира. И жаль, что академик Дымов не здесь, рассказал бы много необыкновенного, неожиданного для всех нас. Ну, да я в древних историях не специалист, чистый технарь, моя шуточная курсантская кличка «Профессор интегральных наук», и как в воду дружки-однокашники глядели, так оно и вышло.
