– Твою мать, Ред! – говорит она. – Что ты творишь? Какого хера? Как тебе могло взбрести в голову, что я этого захочу? Вот уж не думала, что ты – не кто-нибудь, а ты – попытаешься заставить меня…
– Нет! Я не… Я бы никогда… Прости! Мне показалось… – События опережают меня, а я все еще отстаю во времени, завязнув в том ее взгляде. Это ж надо было так ошибиться! Так по-мудацки ошибиться! Вот пиздец… вот пиздец…
– Роуз, прости, пожалуйста! – Я вскакиваю с кровати. – Мне так жаль. Мне показалось… мне показалось, что ты сама этого хотела. Пожалуйста, прости!
Никогда прежде мне не приходилось видеть Роуз такой рассерженной и огорченной. У нее все лицо пошло красными пятнами.
– Господи, Ред, я думала, наша дружба хоть чего-то да стоит. Как я радовалась, что хоть один человек на всем белом свете не хочет меня трахнуть! Я тебе доверяла, думала, с тобой-то я точно в безопасности, а ты… ты…
– Наша дружба настоящая. – Я делаю шаг вперед. – Роуз, ну пожалуйста…
– НЕТ! Не подходи ко мне!
Мне страшно даже слово сказать. Понятия не имею, что ждет меня теперь.
– Если бы она была настоящая, у тебя бы и в мыслях не было меня поцеловать. Тебе было бы известно…
– Известно что? – спрашиваю я, удрученно повесив голову. Вообще-то я и так знаю, что она сейчас скажет, потому что дружба у нас и правда настоящая и никто не понимает Роуз так хорошо, как я. Что не помешало мне все погубить.
В общем, как и следовало ожидать, она говорит:
– Ред, я не такая, как ты. Я натуралка и с девушками не целуюсь.
Наше первое выступление прошло на ура. Мы играли вместе всего пару месяцев, но у нас уже была куча песен, для одного вечера предостаточно. И знаете что? Мы звучали просто нереально. Всякие там школьные группы и рядом не стояли. Мы были потрясны, мы были великолепны.
Вчетвером мы играли слаженнее некуда. Нам словно суждено было найти друг друга в этом мире и своим радикальным звучанием изменить ход музыкальной истории. Что мы чувствовали? Мощнейший драйв, вот что!
К тому времени мы успели подружиться. Тусовались, смеялись, шутили, дурачились – всем скопом, включая меня. Никогда еще мне не случалось быть частью чего-то настолько замечательного.
Наш первый концерт организовала Най. Донимала владельца одного паба, пока тот не разрешил нам сыграть у себя. Платить он, правда, отказался, но нам, если честно, было до фонаря. Мы бы даже не расстроились, если б никто не пришел. Все самое главное для нас заключалось в самом слове «концерт». Наш первый настоящий концерт.
Когда мы поднялись на сцену, зал был пуст. Освещение было неважнецким: всего пара свисающих с потолка лампочек – но нам было наплевать, это же был наш первый концерт. Ну и жгли мы тогда – просто улет! Народу – ни души, но мы этого даже не замечали: для нас не существовало никого, кроме нас четверых. Глаза в глаза, ноги топают, тела качаются, губы двигаются. У меня никогда не было секса, но, думаю, мало что сравнится с теми ощущениями, которые мы тогда испытали на сцене. Мы были так тесно связаны, что каждый знал, в каком ритме бьются сердца остальных.
И вдруг один за другим люди начали перетекать из соседнего зала в нашу коморку, а к пятой композиции перед сценой собралась целая толпа. Температура зашкаливала, с потолка дождем капал конденсат. Мы отыграли все наши песни, все до последней, а потом все каверы, какие только могли вспомнить. К концу вечера публика преклонялась перед нами, умоляла не останавливаться. Лучший в мире наркотик.
В конце концов владелец заведения предложил нам сворачиваться. Зрители недовольно завопили и потребовали продолжения. Это было незабываемо.
После выступления мы с Роуз столкнулись в коридоре на выходе из сортира.
– Ты просто отпад! – сказала она, притягивая меня за щеки и чмокая в закрытые губы. – Люблю тебя, Ред.
Когда она ушла, я еще долго стояла на месте, пытаясь сообразить, что же произошло, от чего так колотится сердце: от концерта или от прикосновения ее губ. Так или иначе, меня всю трясло от переизбытка адреналина. А еще я чувствовала себя потерянной. Это потому что я себе уже не принадлежала. И тогда я осознала, какой мне выпал удел: любить девушку, которая никогда не ответит мне взаимностью.
Когда мы загружали барабанную установку в фургон приятеля Роуз, к нам вышел владелец паба. Закурив, он сказал:
– Можете еще как-нибудь сыграть.
– Только если заплатите, – ответила Наоми.
– Полсотни фунтов, – буркнул он.
Мы чувствовали себя миллионерами.
Не помню, что происходило после того, как Роуз сказала, что не целуется с девушками. Помню только выражение ее лица, в котором не было ни капли любви. Помню, как уходила из ее дома, но, хоть убей, не помню, как обувалась и собирала вещи. Помню, как прохладный вечерний воздух остужал пылающие щеки, когда, бесшумно перебирая мягкими подошвами кроссовок, я бежала домой. Не помню ни как открывала ключом дверь, ни как пробиралась к себе в комнату. Очухалась уже тут, перед зеркалом, откуда на меня взирает мое отражение.
