Бастард Вандамский, которому она досталась, «был рад больше, – по словам Монстреле, – чем если бы взял пятьсот пленных. Вскоре сюда явился и герцог Бургундский – из Кудена, где он стоял под Компьенью. С ним собрались англичане и множество ратных людей из других военных лагерей, приветствуя друг друга громкими криками и радуясь взятию в плен этой девушки». Сам Филипп пошёл на неё посмотреть, но Монстреле, у которого память, в общем, была отличная, на этот раз почему-то «забыл», что говорилось между герцогом и ею, «хотя, – говорит он, – я сам при этом присутствовал».
В тот же вечер Филипп разослал во все концы письма с радостным известием. «Так станут ведомы, – писал он городу Сен-Кантену, – заблуждение и безумство веры тех, кто примкнул к делам этой женщины и им споспешествовал».
Англо-бургиньонская пропаганда спешила раструбить – и это понятно, – что у неё не было миссии от Бога, раз её взяли в плен. Но значит ли это, что такому утверждению нельзя было противопоставить ничего и что французское королевское правительство должно было также «для успокоения общественного мнения» спешно отречься от «Вестницы Божией»?
Если говорить об общественном мнении, то известно, что в Туре босой народ шёл крестным ходом, чтобы вымолить её освобождение. В конце октября 1430 г., когда её уже собирались судить за ересь и колдовство, Джустиниани писал: «С того времени, что она взята в плен, я беседовал о ней со многими людьми, и решительно все говорят, что жизнь её безупречна».
У людей сама собою появлялась мысль, что Вестница Божия может страдать не за свои грехи. Желю обратился теперь к Карлу VII с письмом, которое мы знаем, к сожалению, лишь в позднейшем пересказе:
«Он просит короля задуматься над самим собою, проверить, не вызвал ли он чем-либо гнев Божий, и не он ли причина того, что Бог допустил пленение этой девушки… Он ему советует предписать повсеместно моления об освобождении этой девушки, дабы Бог простил, если это несчастие произошло по вине короля или народа».
А в своей епархии в Дофине Желю сам предписал особую молитву:
«Боже всемогущий, неизречённой Твоей милостью пославший Девушку для спасения королевства франков… и позволивший ввергнуть её в узы при совершении святых дел, Тобою повеленных… сокруши её узы, дабы она завершила своё призвание».
Таким образом, Желю понимал, что «святое дело» Девушки остаётся незаконченным – и едва ли не по вине короля. Что её погубило буржское правительство – это современники вообще отлично знали. О роли Ла Тремуя в этом смысле высказываются не только Жан Шартье, «Дневник Осады», Персеваль де Каньи и «Беррийский герольд»: согласно свидетельству неизвестного по имени декана одной из мецских церквей, писавшего значительно раньше Реабилитации (около 1445 г.), о Ла Тремуе уже во время событий «говорили, что он не служил честно своему королю, завидовал делам, ею совершённым, и был виновен в её гибели». Ультралояльная «Хроника Турне», избегая, конечно, называть самого короля, пишет со своей стороны: «Многие утверждали, что зависть французских полководцев и пристрастие некоторых членов Королевского совета к Филиппу Бургундскому привели к тому, что стало возможным умертвить эту девушку огнём».
Когда произошла компьеньская катастрофа, от Карла VII, может быть, нельзя было требовать, чтобы он вышел к народу в «смиренной одежде» и покаялся в том, что предпочёл «человеческую мудрость» «течению божественной помощи». Но Карл VII и его правительство были обязаны со всех точек зрения, в том числе и с точки зрения политической, поддерживать веру в то, что она страдает безвинно и поэтому не перестаёт быть Вестницей Божией.
Матье Томассен рассказывает:
«Её спросили однажды, будет ли она долго жить и могут ли англичане её умертвить. Она ответила, что всё в воле Божией; но что если она должна умереть прежде, чем совершится всё то, для чего она послана Богом, то она после смерти будет вредить англичанам больше, чем при жизни, и всё, для чего она пришла, совершится несмотря на её смерть».
Даже если она в такой форме этого не говорила, Карл VII и его правительство были обязаны поддерживать представление – само собой возникавшее у множества людей, – что она становится мученицей и тем самым скрепляет своё дело. Но едва она была взята в плен, как канцлер королевства Французского Режинальд Шартрский самолично пояснил городу Реймсу, что «она не слушала никого и всё делала по собственному усмотрению». А спустя год, когда её сожгли на костре, он написал тому же городу Реймсу, что «Бог допустил гибель Девушки Жанны, потому что она возгордилась и стала одеваться богато, – не делала того, что ей повелел Бог, но творила свою собственную волю».
23 мая 1430 г. Гийом Флави, комендант города Компьени, мог быть уверен, что с него не спросят, сделал ли он что-нибудь для спасения той, которая осталась за рвом.
