По-видимому, это и была основная причина, почему Иоанн Люксембургский в течение нескольких месяцев не давал окончательного согласия продать Девушку за 10000 фунтов. Дело в том, что от его тётки оставалось порядочное наследство – среди прочего графства Линьи и Сен-Поль, – которое предназначалось ему. Тётка явно должна была скоро умереть, и Иоанн ждал, чтоб получить сначала наследство, а потом 10000 фунтов.
Нет сомнения в том, что обе боревуарские дамы настаивали на почтительном обращении с пленницей. Но после её попытки бегства из Больё ратные люди Иоанна Люксембургского стерегли её самым тщательным образом. Это делалось вежливо, но порой даже люди, носившие рыцарское звание, всё же забывали, с кем они имеют дело.
Один из них, Эмон Маси (может быть, тот самый Маси, которого «Парижский Буржуа» называет «самым жестоким кровопийцей, какой был во Франции»), рассказывает:
«Забавляясь с нею, я иногда пробовал положить руку ей на грудь и дотронуться до её сосцов. А она этого не терпела и однажды оттолкнула меня изо всей силы».
По-видимому, Маси почувствовал тогда то, что до него чувствовали «самые распущенные» арманьякские ратные люди. В дальнейшем он видел её и в Кротуа и в Руане, и свои показания он кончил словами: «Верю, что она в раю».
Боревуарские дамы дружески уговаривали её переодеться в женское платье. «Если бы я могла это сделать, мне приятнее было бы сделать это по просьбе этих двух дам, чем каких бы то ни было других дам во всей Франции, – кроме моей королевы!» Но «я ответила им, что не сниму мужской одежды без разрешения от Господа. Мадемуазель Люксембургская и хозяйка Боревуара предложили дать мне женское платье или материю, чтобы его сшить, и просили меня его носить. А я ответила, что мне нет на это разрешения от Господа и что время ещё не пришло».
«Находясь среди мужчин» (таких, как Маси) и не зная, что её ожидает, она по-прежнему чувствовала себя увереннее в мужской одежде, чем в женской. Но главная причина – не эта, а та, которую сама она прямо указывает: мужская одежда была для неё символом недовыполненного призвания, внешним выражением того, что она остаётся «мобилизованной» на дело Господне.
И оттого, что она оставалась «мобилизованной», ей было бесконечно трудно понять, почему в мире продолжается ужас, который она должна была прекратить. Никогда ей не могло прийти в голову, что теперь уже непосредственный смысл её «мобилизованности» в том, чтобы негодному человечеству открылась её, Девушки Жанны, несравненная святость. Её святость потому и несравненна, что никогда она не концентрировалась на своей собственной личности. Она, конечно, знала, что если будет всегда «всеми силами исполнять повеления Божии, данные ей через Голоса», то получит награду в Царствии Небесном. Но и эта потусторонняя награда интересовала её лишь в третью очередь. Она жила не для того, чтобы спасать собственную душу, а для дела Божия в помощь людям. И теперь она думала лишь о страданиях других людей, о своей незавершённой миссии, и эта мысль жгла ей сердце. Так случилось то, что она считала самым большим грехом своей жизни, – попытка как бы вынудить у Бога своё освобождение: «прыжок» с боревуарской башни – со страшным риском себя убить, но в смутной надежде на то, что этого Бог не допустит и всё же поможет ей бежать.
«Мне говорили, что жители Компьени, все, начиная от семилетних детей, должны быть преданы огню и мечу. И я предпочитала умереть, чем жить после такого избиения добрых людей. И я говорила: неужели Бог допустит гибель этих добрых компьенцев, которые были и остаются такими верными своему государю? И это была одна из причин моего прыжка. Другая причина – я узнала, что меня продали англичанам, и я предпочла бы умереть, чем быть выданной англичанам. Святая Екатерина говорила мне почти каждый день, чтоб я не делала этого прыжка, и что Бог мне поможет, и компьенцам тоже. А я сказала Святой Екатерине: раз Бог поможет компьенцам, то мне хотелось бы быть с ними. А Святая Екатерина мне сказала: безусловно, нужно тебе принять это доброй волей; и ты не будешь освобождена, пока не увидишь английского короля. А я отвечала: да совсем я не хочу его видеть, я бы лучше умерла, чем быть в руках англичан!»
«Когда я узнала, что англичане должны явиться за мною, я была страшно опечалена; однако мои Голоса часто запрещали мне прыгать с башни. Наконец от ужаса перед англичанами я прыгнула и поручила себя Богу и Божией Матери».
«Я это сделала не от отчаяния, а в надежде спасти свою жизнь и прийти на помощь многим хорошим людям, которые были в беде»… «Я была не в силах удержаться».
