В статье 1 обвинитель обращается к судьям: «Вам – одному как судии в своей епархии, другому как инквизитору веры – принадлежит право изгонять из вашей епархии и из всего королевства Французского ереси, кощунства, суеверия и прочие вышеназванные преступления, наказывать и исправлять еретиков» и т. д.
На эту статью она ответила:
– Верю, что отец наш папа Римский, епископы и другие церковные люди поставлены охранять христианскую веру и наказывать тех, кто от неё уклоняется; но что касается меня, насчёт моих дел я подчиняюсь только Небесной Церкви, то есть Богу, Пресвятой Деве и святым Царствия Небесного. Я твёрдо верю, что не уклонилась от нашей веры, и не хотела бы уклониться.
В манускрипте Юрфе после этого стоит оборванное начало какой-то дальнейшей фразы: «Я и прошу…» Можно думать, что именно тут разыгрался эпизод, о котором на процессе Реабилитации рассказали Маншон и Изамбар.
Первый из них говорит: «В то время, когда Девушку очень понуждали подчиниться Церкви (в своих последующих показаниях Маншон уточнил дату: «приблизительно на Страстной неделе», – а чтение обвинительного акта происходило в страстной вторник. – С. О.), Ла Фонтен, Изамбар и Ладвеню объяснили ей, что она может без страха подчиниться папе и Собору, потому что там (т. е., очевидно, на Соборе. –
Сам же Изамбар показал, что однажды он ей сказал о Соборе, который должен был состояться в Базеле. Она спросила, что это такое. И узнав, что там будут представители клира всех стран, заявила, что подчинится Собору. Кошон, по словам Изамбара, встревожился настолько, что закричал: «Замолчите, чёрт возьми!» И запретил Маншону заносить её слова в протокол.
Нужно отметить, что в этой связи сам Изамбар, в отличие от Мантона, говорит только о Соборе, а о папе добавляет лишь то, что записано и в самом процессе: «Когда её спрашивали, готова ли она подчиниться суждению папы, она отвечала, что хочет, чтоб её к нему отвели».
Со своей стороны Маншон, опрошенный об этом вторично, подтвердил: «Я слышал, как епископ, когда Изамбар убедил её подчиниться Собору, сказал ему: „Замолчите, чёрт возьми“».
И конечно, Собор – каков бы он ни был в обстановке морального разложения клира – предоставлял единственную возможность выйти из этой с таким искусством построенной дилеммы: перестать повиноваться Церкви Небесной или стать непокорной Церкви земной. Вопрос о том, чтобы перестать повиноваться Церкви Небесной, для Жанны, конечно, не ставился: если она заявила, что готова подчиниться Собору, то, значит, была уверена в том, что этого Собор от неё не потребует. Со своим обычным здравым смыслом она, конечно, сознавала, что только Собор мог дать некоторую гарантию политической непредвзятости; но этого было мало: чтобы подчиниться Собору, она тут, как и всегда, должна была иметь интуицию высших реальностей – должна была быть уверена в том, что земная Церковь соборно не погрешит против велений Церкви Небесной и, напротив, силою Духа Святого сама подчинится той Церкви и будет «служить её выражением».
Перечтём: другие люди подсудны «папе Римскому, епископам и иным представителям духовенства»; но она «относительно своих дел» «подчинится только Церкви Небесной» – и Собору, поскольку Церковь земная в Соборе явится выражением Церкви Небесной; иначе она в своих делах не подсудна никому, потому что знает, что делает. Точка зрения настолько опасная, что протестантский богослов Теодор де Без, препровождая в Кембридж открытый им древний манускрипт Евангелия, снабдил его пометкой: «Лучше спрятать, чем публиковать». В главе VI Евангелия от Луки там стоит стих, выпавший из более поздних списков Нового Завета: «В тот день Иисус увидел человека, работавшего в субботу, и сказал ему: человек, благословен ты, если знаешь, что делаешь; а если не знаешь, проклят ты, нарушитель закона».
Чтоб можно было жить беспечно, учёные клирики с этим-то и боролись в XV веке во Франции, как на 1400 лет раньше в Иудее.
К каждой из последующих статей обвинительного акта приведены в подтверждение выдержки из её заявлений на предыдущих допросах. Все эти заявления мы уже знаем, и я их здесь не повторяю, но из этого сопоставления с первых же статей особенно бросается в глаза одно обстоятельство, в корне разрушающее всякую попытку доказать, что эти учёные клирики действовали «по совести», следуя лишь «представлениям своей эпохи»: изображая её колдуньей и чуть не публичной девкой, illustrissimus vir Эстиве (Benedicite)1 лжёт и не может не знать, что он лжёт. О том, что она варила магические зелья, о том, что она в пляске кружилась вокруг «Дерева фей» по ночам и в часы, когда люди собирались в церкви на богослужении,
1 Выдающийся муж Эстиве (Благословите)
