– Я не имела в виду делать это или говорить. Я не понимала это как отречение от моих видений— будто это не святая Екатерина и святая Маргарита. Всё, что я сделала, я сделала от страха перед огнём и, отрекаясь, каждым словом грешила против правды… И я предпочитаю пострадать сразу, то есть умереть, нежели продолжать так мучиться в тюрьме. Никогда я не делала ничего против Бога и веры, что бы ни заставили меня там сказать… Того, что стояло в формуле отречения, я не понимала. Я и тогда говорила, что не хочу отрекаться ни от чего, – или только если это угодно Господу. Если судьи хотят, я переоденусь опять в женское платье; но иначе не уступлю больше ни в чём.
Это – последние действительно запротоколированные слова Жанны Д’Арк.
На следующий день, 29 мая, трибунал с асессорами собрался в последний раз. Кошон поставил вопрос на обсуждение. Первым высказался Вендерес за «передачу в руки светской власти». После него аббат Фекамский также признал её «впавшей обратно в ересь», но при этом рекомендовал «перечесть ей и объяснить формулу отречения», «после чего останется передать её в руки светской власти». 36 асессоров из 40 присоединились к этому мнению, в том числе и Пьер Морис, и Груше, и Пигаш, и Ладвеню, и Изамбар.
Возможно, что пожелание, сформулированное аббатом Фекамским, было беспомощно-слабой попыткой её спасти или, вернее, облегчить свою собственную совесть: ей не могли перечесть ту длинную формулу отречения, которая фигурирует в тексте процесса, – она бы её не признала. Но в конце концов, по букве инквизиционного права, чтобы признать её теперь «впавшей обратно в ересь», было вполне достаточно и той короткой формулы отречения, которую она действительно произнесла. Фактически ей, по-видимому, вообще ничего не стали читать. И ни аббат Фекамский, ни кто-либо из голосовавших с ним не заявили ни малейшего протеста оттого, что высказанное им пожелание не было принято во внимание.
Один только Мижье сделал действительно существенную оговорку: «Если она в полном сознании призналась в том, что стоит в формуле отречения». Конечно, она отреклась в полубеспамятстве, под психологической пыткой и заявив заранее, что всякое признание, сделанное под пыткой, она возьмёт назад… Но Мижье остался один, его никто не поддержал. Гастинель же пожелал, чтобы на этот раз Церковь даже формально не просила светскую власть о «милосердном обращении» с еретичкой, – хотя и было общеизвестно, как светская власть обязана поступать с еретиками и при этой всегда соблюдавшейся формальности.
«Передача в руки светской власти» состоялась утром 30 мая, опять на следующий же день, на Старом рынке города Руана, и сразу же после этой церемонии, тут же на Старом рынке её сожгли на заранее приготовленном костре.
Официальных протоколов здесь больше нет. И поэтому так ужасно трудно понять, как она на самом деле прошла последний этап своего крестного пути. Свидетели из обыкновенных «простых» людей могли рассказать главным образом только то, что она горела, повторяя «Иисус». Всё остальное, сказанное и сделанное ею в предсмертные часы, доходит до нас через призму показаний, данных бывшими асессорами руанского трибунала. А эти люди, пославшие её на смерть, дали две серии показаний, резко различные, противоречивые.
С одной стороны, это так называемая «Посмертная информация». Через десять дней после костра, когда стало ясно, что казнь произвела потрясающее впечатление, совсем не то, какое требовалось, Кошон собрал показания семи своих сотрудников: Вендереса, Ладвеню, Пьера Мориса, Тумуйе, Ле-Камю, Тома Курсельского и Луазелера, – которые в основном все сводятся к следующему:
