Утром в тюрьме, сообщив ей о предстоящей смерти через огонь, судьи сказали ей: «Вы нам всегда говорили, что ваши Голоса обещали вам освободить вас из тюрьмы, – признайтесь теперь, что они вас обманули»', и она ответила: «Да, я вижу, что они меня обманули, и поэтому больше в них верить не буду». Луазелер в своём показании договорился при этом до того, что он тогда же «призвал её признать публично, что она была обманута сама и обманула народ, поверив в свои откровения и убеждая народ в них верить, и за всё это просить прощения; она ответила, что охотно это сделает… и попросила своего духовника (т. е. Ладвеню) напомнить ей об этом перед казнью на площади». Это, конечно, и было то, что требовалось судьям. Но тогда оставалось непонятным, что же произошло на площади, где ей действительно дали говорить «чуть не полчаса». Об этом в «Посмертной информации» нет вообще никаких упоминаний, за единственным исключением – в показаниях Луазелера; и даже у Луазелера, продажнейшего из продажных, несомненного лгуна и шпиона, язык не повернулся сказать, что она действительно последовала его уговорам и на площади отреклась всенародно от своих откровений: в конце концов и он сбился тут на нечто совершенно иное. Из этой предсмертной речи, которую слышали тысячи людей, явно нельзя было извлечь ничего пригодного для дела. Кошон и ухватился исключительно за неофициальный допрос, происходивший утром перед казнью в тюрьме, – без народа, конечно, но на этот раз и без нотариусов. Когда же он в дальнейшем потребовал от нотариусов заверить эту «Посмертную информацию», те отказались скрепить своей подписью бумагу, составленную о каком-то «частном разговоре», без их участия, неизвестно как. «Посмертная информация» осталась незаверенной. На этом основании судьи Реабилитации признали её юридически недействительной и больше ею не занимались.
Несомненной ложью является при этом сама исходная точка «Посмертной информации». Жанна не говорила во время процесса, что «Голоса обещали ей (телесно. – С. О.) освободить её из тюрьмы». Ещё раз: ведь действительно поразительно, что Голоса, напротив, обещали ей «Царствие Небесное после мученичества» и за три месяца обещали ей это освобождение на тот самый день, когда она умерла на костре. Верно, что по этому поводу Жанна наивно старалась себя успокоить, говоря, что мученичество не есть обязательно смерть: «Я и в тюрьме достаточно мучаюсь». Верно, что она очень хотела остаться в живых. Но что она была в этом уверена – ложь. 28 мая она уже совершенно очевидно шла на смерть, – но и раньше: «Не знаю, буду ли страдать ещё больше, и отдаюсь на волю Господню»; «Если меня поведут на казнь и должны будут раздеть меня при казни, я только прошу, чтобы на мне была женская рубашка»; «Если бы меня уже казнили, если бы я уже была в огне, я и тогда не сказала бы ничего другого, и то, что я говорила во время процесса, я утверждала бы до смерти». Она знала и говорила, что «Бог любит её не для её телесного блага», и никогда она не просила у Голоса «иной награды, кроме спасения своей души». Всё это она говорила несомненно, ибо всё это записано, в отличие от «Посмертной информации», в легально заверенных актах процесса.
«Вы нам всегда говорили, что ваши Голоса обещали вам освободить вас из тюрьмы, – так признайтесь теперь, что они вас обманули», – это лживое убеждение судей, которое они старались Жанне внушить, решив сыграть на том, что своё дело она действительно не считала законченным и, может быть, ещё не вполне поняла, что будет его продолжать после смерти. Остаётся вопрос, внушили ли действительно, и если да, то насколько, воспользовавшись ужасом, который охватил девятнадцатилетнюю девочку, когда позорная и невообразимо мучительная смерть надвинулась вплотную.
