Люди знали, что завтра же вся провинция будет очищена от англичан, и говорили, что всегда будут отмечать этот благословенный день в память о Жанне д'Арк. Правдивость этих слов подтверждается вот уже более шестидесяти лет, Орлеан будет вечно помнить день восьмого мая и никогда не перестанет праздновать его. Это — день Жанны д'Арк, день священный [И поныне этот день ежегодно отмечается во Франции со всеми воинскими почестями и гражданскими церемониями. (Примечание М. Твена.)].
Утром, на рассвете, Тальбот и английские войска оставили свои бастилии и ушли, ничего не предав огню, не разрушив, не захватив с собою, покинув все укрепления в их прежнем виде, с запасами провианта, оружия и снаряжения, необходимыми для продолжительной осады. Людям просто не верилось, что все это действительно свершилось, что они вновь обрели свободу и беспрепятственно могут входить и выходить через любые городские ворота. Не верилось, что грозный Тальбот, этот палач французов, одно имя которого могло парализовать французскую армию, сломлен, побежден и отступает, преследуемый какой-то девчонкой.
Город опустел. Из всех ворот толпами валили горожане. Как муравьи, они кишели вокруг английских фортов, подымая невероятный шум: выкатывали пушки, забирали провиант, а затем все двенадцать фортов превратили в гигантские костры, напоминавшие извержение вулканов; черный дым высокими столбами взвивался ввысь, подпирая безоблачный небосвод.
Восторг детей выражался по-иному. Для самых маленьких семь месяцев осады — это целая жизнь. За это время они ничего не видели, кроме пыльных улиц и переулков, забыли о весне и траве, и бархатные зеленые луга с журчащими ручьями казались им раем. После многих месяцев мрачного и томительного плена обширные равнины, простиравшиеся за городской чертой, казались им чудом. Они бегали, кувыркались, резвились по живописным берегам реки и возвращались домой в сумерках с охапками цветов, с раскрасневшимися щеками, здоровые, бодрые от свежего воздуха и быстрой ходьбы.
Уничтожив крепости врага, взрослое население весь день ходило за Жанной из церкви в церковь, вознося благодарственные молитвы за освобождение города. А вечером все чествовали Жанну и ее генералов. Улицы были иллюминированы, и все, от мала до велика, пировали и веселились. Перед рассветом, когда люди спали крепким сном, мы уже были в седлах и ехали в Тур, чтобы известить короля о победе.
Это праздничное шествие вскружило бы голову любому, но не Жанне. Всю дорогу мы ехали между двумя рядами ликующих благодарных крестьян. Они толпились вокруг Жанны, чтобы прикоснуться к ее ногам, к ее коню, к ее доспехам, а были и такие, что становились на колени посреди дороги и целовали следы подков ее коня.
Слава о ней гремела по всей стране. Самые именитые отцы церкви писали королю, превознося Деву, приравнивая ее к святым праведницам и библейским героям. Они предостерегали короля не допускать, чтобы «неверие, неблагодарность и прочие несправедливости препятствовали Промыслу божьему посылать помощь через нее». Возможно, в этом была какая-то доля пророчества, вполне возможно, но, мне думается, это больше свидетельствует о том, как хорошо эта духовная знать представляла себе вероломный, низкий характер короля.
Король сам выехал в Тур, чтобы встретить Жанну. Теперь это жалкое существо называют Карлом Победителем в честь побед, одержанных для него другими, но в наше время у него было другое прозвище, более метко характеризующее его личные заслуги, — мы называли его Карлом Подлым. Когда мы явились на аудиенцию, он восседал на троне, окруженный свитой разодетых в блестящую мишуру щеголей и франтов. Весь затянутый в трико, он напоминал раздвоенную морковку; ноги его были обуты в башмаки с узкими носками длиною в целый фут, которые ему приходилось задирать вверх, к коленям, чтобы не мешали при ходьбе; плечи короля украшала бархатная пурпурная накидка, короткая, до локтей; на голове — высокий головной убор из фетра в виде наперстка, перевязанный бисерной лентой, куда, как в чернильницу, было воткнуто перо; из-под этого наперстка свисали до плеч густые, жесткие волосы, слегка загнутые по концам, так что голова его вместе с головным убором и волосами напоминала приспособление для игры в волан[37]. Одежды его были богаты и ткани ярки. На коленях он держал крохотную левретку, свернувшуюся калачиком, которая при малейшем тревожившем ее движении рычала и злобно скалила зубы. Придворные щеголи были разодеты почти так же, как и король. Я вспомнил, как Жанна назвала членов военного совета Орлеана «переодетыми служанками», и мне сразу представились прожигатели жизни, шаркуны, беззаботно проматывающие свое состояние. Это название вполне подходило и к придворным канальям.
