– На улице твой отец со мной даже не здоровается, – сказал плотник, – а ты просишь меня помочь?
– Пожалуйста.
– Вас с Мендлом я, пожалуй, и смогу вычеркнуть из списка. Молодые мужчины всегда пригодятся.
– А моих сестер? Хелли и Цирл?
– Только молодые мужчины. Большего я не могу.
Назавтра родителей Йосефа и двух сестер посадили в поезд. Пани Розенталь расцеловала сыновей на прощанье и пожелала им долгой жизни. Братья вернулись в пустую квартиру, сели в молчании. В углу лежал футляр от кларнета Цирл. И Мендл, и Йосеф все время натыкались на него взглядом.
– Это нам с тобой следовало бы ехать в том поезде, – сказал Мендл. – Надо было махнуться с девчонками.
–А вдруг и правда существуют трудовые лагеря для евреев,– ответил Йосеф.– Где-нибудь на Востоке, какой-нибудь военный завод.
– Ну что ты как маленький, – сказал ему брат.
Подготовка к восстанию шла полным ходом, Мендл научил Йосефа делать гранату из молочной бутылки: всего-то и нужно, что медицинский спирт, машинное масло, тряпка и спички. А потом сунул младшему брату пистолет. Йосеф попытался представить, как стреляет в человека. Например, в герра лейтенанта, и на виске у него зияет дыра. И вернул пистолет брату. Отдай его тому, кто умеет стрелять, сказал Йосеф. Восстание было обречено на провал, все это понимали: как если бы муравьи подняли бунт против детей, топчущих их сапогами. Мендл погиб одним из первых, истек кровью, его изрешеченный пулями труп валялся на улице. Восставшие не добились ровным счетом ничего: с ними расправились, восстановили порядок, выживших погрузили в поезда. Лейтенант Бек навестил Йосефа (ликвидация шла полным ходом). «Друг мой, ты знал о готовившемся восстании? Только честно. Я никому не скажу. Нет? Я не верю. Надо было тебе делать каски, а не ермолки. И еще говорят, будто евреи умны!» На прощанье он хлопнул Йосефа по спине и пожелал удачи.
Как вам теперь кажется, что имел в виду лейтенант, спросила Ханна. Было ли это очередное оскорбление напоследок, жесточайший образчик черного юмора или все-таки выражение искреннего сочувствия? Вдруг он правда надеялся, что вы уцелеете? Йосеф пожал плечами.
– Какая разница, на что надеялся этот нацист? Он мертв. Замерз насмерть под Сталинградом, или его застрелили из пулемета в Нормандии, или растолстел и после войны помер от рака. Кого это волнует? Он мертв. Все, кого я знаю, евреи, немцы, поляки, украинцы, уже мертвы. Все мертвы.
Центральная глава книги, основа повествования Ханны, открывается прибытием Йосефа в Треблинку. Поезд замедлил ход, крестьяне, жившие и работавшие близ фабрики смерти, бежали вдоль рельсов и жестами – ладонью по горлу – объясняли новоприбывшим: вам конец. Но что проку от этого предупреждения? Даже если предположить, что после месяцев лишений в гетто, затем нескончаемо долгих часов в тесном телячьем вагоне, без еды, без воды, без сна, если после этого всего найдется один-единственный узник, способный на побег, оставался вопрос: куда бежать?
В лагере Йосеф пожалел, что так наплевательски относился к занятиям музыкой.
– Некоторые евреи играли в оркестре и жили легко, – объяснил он Ханне.
Даже если и так, музыка не гарантировала безопасности. Ни родных сестер, ни прочих родственников – вот уж кто виртуозно играл на скрипке, фортепиано и кларнете – Йосеф уже не увидел. Чудовища совали им инструменты, требовали сыграть то-то и то-то, хлопали, свистели насмешливо, но потом убивали их, как и евреев-немузыкантов, трупы сжигали, пепел вытягивало в трубу, а нацисты глядели, как по небу плывут черные облака.
– Посмотри на эту свечу, – сказал Йосеф Ханне в одну из бесед. – Что горит, фитиль или воск?
– Фитиль, разумеется.
–Фитиль не горит. Воск плавится и остужает его. Без него фитиль мигом сгорел бы. Молодежь ни черта не смыслит. Если влаги слишком много, пламя гаснет. Да? Горит-то газ.
– Какой газ? – спросила Ханна.
–Из воска. Воск превращается в газ и горит. Оболочка – это топливо. Смекаешь? Так же и в лагере. Жечь трупы не так-то просто. Человеческая влага, жир, заливает пламя. Оно тухнет, и приходится начинать сначала.
Йосеф качал головой. Ханна понимала, что он пытается сказать ей нечто важное, но что именно, не сообразила. Пока.
Музыка преследовала Йосефа всю жизнь, точно дурацкая шутка, единственное, что уцелело от довоенного прошлого: ничто ее не брало. В Треблинке он встретил культурного человека, большого ценителя искусства. На польском тот изъяснялся свободнее, чем на идише, что было нетипично для еврея. Однажды он расплакался, закрыв лицо ладонями, и Йосеф спросил, в чем дело. Его не били, рубаха на нем цела, в кармане краюха хлеба. О чем горевать?
– Послушайте. Неужели не слышите?
Из лагерного репродуктора гремел вальс. Музыка показалась Йосефу смутно знакомой, но композитора он не назвал бы.
– Разве можно так издеваться над бессмертным Шопеном?
Йосеф пришел в ярость.
–Шопен?– произнес он.– Когда мне было шесть лет, я стирал пальцы в кровь из-за этого сукина сына!
