На вечерней поверке Йосеф вновь наткнулся на меломана; он совсем приуныл. Йосеф пожалел незнакомца: рвет себе душу из-за того, что уже не имеет значения,– и решил его подбодрить. Предложил ему полпайки хлеба, которую где-то промыслил.
Тот мигом ее сожрал. Наверное, имело смысл растянуть ее на подольше, но тогда пришлось бы припрятать хлеб в одежде, а это всегда сопряжено с риском. Лучший тайник в лагере только один: желудок.
– Мой дед был пианистом, – сказал Йосеф, – и однажды он пожал руку Шопену. Пожмите мне руку. Ну же! Дотроньтесь до моей руки и через меня прикоснитесь к маэстро.
Это была неправда. Дед Йосефа однажды действительно встретил великого композитора, но то был всего лишь Монюшко, кто теперь о нем помнит? Было ясно, что ценитель культуры уже поддался отчаянию. Йосеф всякого навидался и сразу понял: еще немного – и тот музельман[26], пустая оболочка, месяц еще не кончится, как его сожгут. Но хотя бы в тот день он не только пожал Йосефу руку. Он поднес ее к губам, поцеловал и отер след поцелуя.
– Послушайте, – сказал он, – я скоро убегу отсюда. Есть план. Я сейчас вам расскажу.
Йосеф скользнул взглядом по вышкам и колючей проволоке.
– Не глупите. Отсюда не убежишь.
Удался ли план, спросила Ханна у свекра. Выбрался ли хоть кто-то живым? Йосеф только вздохнул.
–Но ведь кому-то же удалось бежать,– настаивала Ханна.– Немногим, но хоть кому-то.
Свекор презрительно отмахнулся.
– Сказки для детей, – ответил он.
Через пару недель после того, как Эрик выразил недовольство этими беседами, он закончил работу неожиданно рано и к чаю вернулся домой. Направился было к себе, чтобы переодеться, но у подножия лестницы наткнулся на Элси.
Она объяснила, что ищет булавку, которую обронила.
– Смотри, вот она.
Элси подняла с ковра булавку и поднесла к свету. Из мансарды доносились приглушенные голоса, если прислушаться, можно было разобрать, о чем они говорят.
Эрик увел дочь на кухню и закрыл дверь.
– Что ты слышала?
– Ничего.
– Ничего?
Большим пальцем ноги Элси нарисовала на плите пола знак бесконечности.
–Совсем чуть-чуть о жизни зейде в Польше.
–То есть все-таки не ничего.
– Ладно. Я могу идти?
– Элси, послушай меня. Никогда больше так не делай. Никогда. Когда твоя мама говорит с зейде, ты даже близко не подходи к той комнате. Если хочешь, иди поиграй на улице, я не против, но к мансарде чтоб ни ногой.
– Да я и так все это знаю, о чем они говорят. Это проходят в школе.
Позже Эрик признался Ханне: его пугает впечатление, которое ее работа производит на детей, но Ханна решила, что он преувеличивает. Все равно Элси рано или поздно придется об этом узнать.
– Мы же узнали, правда?
Эрик был неумолим.
–Но не сейчас же, в конце-то концов. И не так.
– Не сейчас. А когда?
– Потом!
– А когда это время настанет, как именно ты хочешь, чтобы она узнала о массовом уничтожении ее предков? Думаешь, ее учительницы сумеют все это ей разъяснить?
За окном на гряде облаков примостилась пузатая луна. Последние лучи солнца угасли.
– Ты считаешь, ему важно, пока он жив, рассказать свою историю. Я понимаю. Ему нужно, чтобы его выслушали. Но тебе необязательно все это записывать. Совершенно необязательно собирать его истории в книгу и публиковать. Это наше семейное дело. Всему свету незачем об этом знать.
До сих пор разговоры с Йосефом разжигали мое любопытство, но были не то чтобы содержательны, и повествование, постепенно обретавшее форму, получалось обрывочным. Он делился со мной занимательными воспоминаниями о Варшаве тридцатых годов, описывал уроки, которые давала его мать, рассказывал, как в их доме звенели мелодии Бетховена и Листа, извлеченные из клавиатуры неловкими руками учеников. Рассказывал о холодных ночах в гетто, о том, как внезапно и необъяснимо исчез его дядя: первый погибший из их семьи. Часто Йосеф противоречил себе. То утверждал, будто о концлагерях никто ничего не знал, то уверял, что о них знали все. Описывал путь в Геинном, телячьи вагоны, битком набитые людьми, попутчиков, умерших в дороге, вонь мочи и кала, притупляемую лишь холодом; первое, что они сделали по прибытии – выбросили трупы, чью-то сестру, немого старика (никто не знал, как его звали).
О пережитом в лагере молчал.
– Расскажите мне еще про лагерь, – просила я. – Как там было?
–Я сто раз тебе говорил! Мы мерзли и все время хотели жрать. На день нам выдавали пайку хлеба, порой удавалось выменять у кого-нибудь еще одну. Или украсть. Там воровали все. Но это всем известно. Это показывают по телевизору.
–Тогда расскажите мне историю. О чем-то, что там творилось.
– Не помню я ничего. Слишком давно это было.
И это при том, что он рассказал мне массу поучительных случаев. Он явно что-то скрывал, но, стоило мне надавить, как он тут же менял тему. И я слышала, что я неправильно воспитываю детей. Слишком много позволяю Элси, а Гидеона и вовсе вырастила обалдуем.
