–Тебя наконец печатают.
–Я вообще-то не о карьере.
Ханна настояла, чтобы в статье ее назвали «мемуаристкой», а не журналисткой. А под статьей напечатали сообщение о том, что в следующем году выйдет ее первая книга.
– Ты хоть знаешь, какой у них тираж?
Эрик промолчал.
–Наша дочь пропала, это же не какая-то семейная тайна. И чем больше народа об этом узнает, тем лучше.
– Отлично, прекрасно, согласен. – Эрика бросило в жар, и он отбрыкнул одеяло. – А тебе обязательно было брать эту фотографию?
–Если хочешь чего-то добиться, нужно пробудить в людях сочувствие.
Фотографию сделали в тринадцатый день рождения Элси. Перед ней на столе торт со свечками, за ее спиной стоит Йосеф, огромный, словно медведь, руки его покоятся на плечах внучки. Йосеф, наклонясь, чмокает Элси в щеку, а она, отвернувшись от торта, улыбается деду. Теперь этот снимок лежит в миллионе домов по всей стране, и жирные пятна от миллиона завтраков пачкают изображение.
– Зато теперь миллион человек знает, что мы ее ищем.
Эрик вздохнул.
– Можешь не притворяться, будто все идет отлично, мальчиков здесь нет.
– Гроссман сказал…
– К черту Гроссмана.
–Я хоть что-то делаю, – помолчав, ответила Ханна. – Прошло всего три дня. А ты уже как будто опустил руки!
Эти слова вырвались у нее нечаянно. Как она раньше не догадывалась? Ну конечно. Эрик просто утратил надежду и уже оплакивает дочь. Рванул вперед первым в гонке без финиша. Неудивительно, что он не сочувствует Ханне, терпящей куда меньшую пытку неведением. Знание, сопровождавшее Эрика в часы бодрствования, страшнее всяких сомнений. И Эрик с ним один на один. Застрял в пустоте, где мрак тяжел и близок. В глубине души он знал, что случилось с Элси. Еще мальчишкой Эрик благодаря рассказам отца получил первые наглядные уроки по истории человеческой жестокости. Первые годы их брака – сколько в них было искренней радости!– обманули Ханну. Теперь-то она понимала. Ее муж вырос ровно таким, каким и хотел его отец: пугливым, не верящим в то, что люди по натуре все же гуманны. Он вырос тем, кого Йосеф с сухим смешком назвал бы реалистом.
О том, какое влияние старик оказал на Элси, Ханне думать не хотелось. Когда Элси была совсем маленькой, дед, можно сказать, заменил ей отца.
– Эрик, – произнесла Ханна.
Он не взглянул на нее. Она взяла его за плечо, но он стряхнул ее руку.
Как страшно, что в такую минуту у них случился разлад. Происходит нечто новое, и ты лучше узнаешь себя и свой брак.
– Мы найдем ее, – заверила Ханна. – Наверняка она…
– Как? Будем писать всякий бред для таблоидов? «Был, черт возьми, обычный, заурядный день».
Ханна от возмущения лишилась дара речи. Наконец Эрик подъехал на кресле к ней.
– И с зейде было то же самое! Пусть бы доживал себе спокойно, но нет, ты вытягивала из него эти воспоминания. Для тебя это лишь материал. Карьера, которая сжирает все.
– Я ушам своим не верю.
– Нет, уж ты послушай! Я давно тебе говорил. Не надо было писать эту книгу. Элси деда боготворила.
– Зейде нужно было выговориться. Облегчить душу.
– Думаешь, ты первая, кто услышал всю эту жуть? Ради всего святого, Ханна, хоть на пару секунд встань на мое место. До знакомства с тобой я едва ли не всю жизнь пытался заставить его перестать рассказывать эти кошмары. Я говорил: татэ, ты тридцать лет не был в Польше, может, хватит уже об этом?
– А Элси здесь при чем?
–Все-то тебе растолкуй. Пока ты там наверху разрабатывала золотую литературную жилу, она сидела на лестнице и слушала. Он изливал тебе душу, а Элси впитывала.
– Хорошо, если ты хочешь поговорить об Элси и твоем отце, давай поговорим. Почему мы похоронили его в земле? Ведь Элси знала, что он хотел кремацию, и все это знали. Ты хоть помнишь, с каким лицом она была на похоронах?
– Эта тема закрыта, – отрезал Эрик.
– А, то есть теперь ты не желаешь об этом говорить.
Ханне хотелось подкрепить свои доводы. Разве Эрик не понимает, что с ее умом она способна на большее, чем кропать статейки? Она отыскала не только выход из ямы безработицы, но и свое подлинное призвание. Барух Ашем. Книга, которую она пишет о свекре,– доброе дело, ее вклад в нескончаемые усилия, призванные обеспечить, чтобы
Но Ханна устала от старых ссор, перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Ей снилось, что Йосеф под землей ладонями упирается в крышку гроба.
Ее разбудила тряска. Кровать содрогалась от Эриковых рыданий. Ханна слушала, как муж сдавленно то ли всхлипывает, то ли хрюкает. В сердце ее шевельнулась материнская жалость. Она просунула руку под его шею, зашептала ему на ухо слова утешения, как давным-давно в трудные ночи с Товией.
