Вернувшись перед вторым семестром в Оксфорд, я обнаружила, что город преобразила зима. Крыши блестели от инея, по обеим сторонам широких улиц машины белели приземистыми холмами. Снега в университетских парках нападало столько, что хватило слепить и высоченных снеговиков, и даже иглу, набившаяся в него счастливая ребятня топала ногами, чтобы вызвать эхо. Вид из моего окна тоже стал пригляднее. За окном над моим столом простиралась заснеженная лужайка. Вдали клонились под тяжестью снега деревья, похожие на скелеты. Если прищуриться, кажется, что ты в Санкт-Петербурге. А если прищуриться еще раз, то и в Варшаве.
Я и хотела, и боялась увидеть Товию. Прочитанная на каникулах книга его матери заставила меня пересмотреть случившееся между нами в конце первого семестра. Преступления прошлого, как и высокое искусство, вытаскивают нас на свет, а там уже не скроешь свои нравственные качества. То и другое напоминает нам об основных общечеловеческих ценностях: как просто и как важно быть добрее к людям. Теперь-то я понимала, что поступила с Товией дурно, независимо от причин. Я представляла его раскрасневшееся лицо, опаленное неприятием. А ведь Товия меня одну считал другом, бог весть почему.
Неделю наши пути не пересекались. Может быть, он вообще не вернулся в университет, может быть, первый семестр вогнал Товию в такое уныние и отчаяние, что он бросил учебу. Крайность, конечно, но он был способен на крайности. Да нет же, вот он, торопится утром в библиотеку, перепрыгивая через ступеньки, как мальчишка. И я не без удивления осознала, что никого не хотела увидеть больше, чем Товию.
Мои опасения, что Товия меня избегает, вскоре рассеялись. В следующий понедельник он позвал меня на ланч с его матерью и сестрой, они явятся в колледж менее чем через час.
– Спасибо, что пригласил. Но что…
– Ты идешь или нет?
– Иду. Конечно, иду.
– Хорошо. Тебе не дадут вставить слова, эта женщина – ураган. Заказывай что хочешь, но не вздумай предложить заплатить за себя. Улыбайся, обходи острые темы, и тогда все пройдет не слишком неприятно. Я за тобой зайду, как только они приедут.
Не успела я ни о чем спросить, как Товии след простыл. Но чуть погодя моя дверь распахнулась, и Товия произнес:
– И еще одно. Вряд ли об этом зайдет речь, но, если зайдет, ты не еврейка. А то моя дорогая матушка напридумывает себе невесть чего.
–Я все-таки не понимаю, почему ты меня пригласил.
Товия застыл в дверях.
– Какая разница? – Он обращался скорее к себе, чем ко мне. Наконец он ушел.
Родительские визиты были обычной приметой университетской жизни. (Меня уже навещали дважды и в ближайшие выходные грозились приехать в третий раз.) Но, насколько мне было известно, клан Розенталей сегодня впервые решил проверить, как поживает их младший сын. Я не жалела, что согласилась к ним присоединиться – если хочешь жить интересно, не отказывайся от приглашений на ланч с известной дамой и ее пропадающей дочерью, – но волновалась жутко. Вдобавок они еще и приехали раньше времени. Я едва успела переодеться, как услышала в коридоре женский голос, громкий и властный. Товия позвал меня.
Вот она. Укутана по непривычно суровой погоде: большая меховая шапка, длинное пальто – ни дать ни взять русская княгиня, после революции очутившаяся в изгнании. Я в джинсах, пуховике и вязаной шапке с помпоном чувствовала себя трехлеткой-переростком.
Ханна протянула мне руку и – вот уж лишнее – сообщила мне свое имя. Я представилась в ответ и добавила, что дружу с ее сыном.
– Я так и подумала, – ответила она.
И только в это мгновение появилась Элси, вышла из-за материной спины. Лицо у нее было худое, как у Товии, и такие же глаза с нависшими веками. Но ей эти невозмутимые черты сообщали необычную красоту – полуэльф, полудитя. Ее брату в этом смысле посчастливилось меньше.
– Товия о вас почти ничего не рассказывал, – произнесла Элси так, будто имела в виду, что их семейство недостаточно проинструктировали.
– Ладно-ладно, идемте уже, – сказал Товия. – Не растягивать же до вечера.
На морозной улице Ханна рассказала нам, что они с Элси все утро обходили здешние колледжи. В Бейлиоле ей удалось добиться встречи с двумя старшими преподавателями, один химик, второй экономист. Оба смутились, узнав, что ни та, ни другая дисциплина Элси особо не интересна, а химику хватило наглости упомянуть Элси в третьем лице. «Ханна, если ваша дочь не имеет серьезной подготовки по естественнонаучным предметам, зачем вы просили меня побеседовать с ней?» Ханна ответила, что Элси сама не знает, чем хочет заниматься, и задача химика – рассказать ей о химии, экономиста – об экономике. Преподаватели, как школяры, получившие взбучку, рассказали Элси о своих дисциплинах, но без особого пыла. На Ханну их речи впечатления не произвели, она взяла у них телефоны преподавателей медицины, философии, современных языков и античной литературы.
Трубку не взял никто, как будто всех предупредили.
