–Хватит лыбиться! Ты победил в драке и возомнил себя крутым. Молодец. Но ты пойми вот что. За пределами школы, в большом и жестоком мире, ты не выиграешь ни одну драку. Не ты нанесешь последний удар – и даже первый. Ты обернуться не успеешь, как тебе разобьют башку. И очнешься ты в больнице, если вообще очнешься, и кормить тебя будут через соломинку. В мире полным-полно людей таких сильных, опасных и подлых, каким тебе не бывать, и они порвут тебя на куски. Враги евреев сильнее нас. Так было всегда. Как ты думаешь, почему мы три тысячи лет, от Моше и до Рут Бейдер Гинзбург[29], так носимся с законом? В этом мире, если хочешь выжить, не рассчитывай на способность выиграть в честной драке. Поверь мне, честной драки не будет. Драк вообще не будет.
О подобных вещах мать с Гидеоном говорила впервые, но суть была ясна. Правда, на этот раз у него был готов ответ:
– Не в Израиле.
– Что?
– В Израиле тебя не чморят за то, что ты еврей.
– Мой гениальный сын столкнулся с одной-единственной нацистской шестеркой и мигом решил поселиться в пустыне. Ты же не любишь жару.
Гидеон соврал: нос он Чарли сломал вовсе не за антисемитские оскорбления. Верней, Гидеон сказал матери не всю правду. «Вы замечали, что все евреи, как правило, пидарасы?» – вот что сказал мальчишка. Любое другое слово, и Гидеон не вспылил бы. Если бы только евреи не были такими небехами[30]! Взять хотя бы его брата, тощего нервного Товию: этот трус побоялся в бассейне нырнуть с высокой вышки. По математике, само собой, первый в классе, в этом он силен, да, а вот во всем остальном швах. Да и отец его просто жирдяй с громким голосом. За пределами их идиотского дома его вообще никто не слушался бы.
Но в Израиле нашли способ переломить еврейский удел, послать в жопу плохую наследственность и прочую придурь. Там держатся уверенно, там знают себе цену, там любому дадут отпор.
– Может, именно так я и хочу поступить, Ханна, – ответил Гидеон. – Может, я хочу сделать алию.
– Замечательно. Можешь в бронежилете ходить за продуктами.
Но едва Гидеон заговорил откровенно, как мать мигом утратила к нему интерес. Дети Ханны Розенталь часто расстраивались из-за такого. Вот и сейчас она впилась взглядом в окно за спиной Гидеона.
– Эй, мам, ты меня слушаешь? Я, между прочим, серьезно…
– Гидеон! Помолчи минутку! – Она предостерегающе подняла палец.
– Что?
Ханна, не отрываясь, смотрела в окно. Встала, чтобы лучше видеть. Проследив за ее взглядом, Гидеон заметил подползавший к их дому полицейский автомобиль.
– Какого черта? – спросил Гидеон. – Я думал, ты про копов сказала для красного словца.
Ханну трясло. Она часто дышала. Машина остановилась возле парковочного места на противоположной стороне улицы. Ханна влезла на спинку дивана, прижалась лицом к окну, чтобы отражение не мешало. Но все равно не разглядела, кто сидит в машине: стекла были тонированные. Она видела только водителя и второго полисмена на переднем сиденье.
Гидеон оперся коленями на спинку дивана.
– Господи Боже, – сказал он. – Думаешь, это…? Бля.
Поздно, слишком поздно Ханна осознала, что Эрик прав. Все это случилось из-за нее. Один известный поэт как-то сказал, что всякий писатель неминуемо губит свою семью, теперь-то Ханна это поняла. Она вовсе не подарила Йосефу вторую жизнь на страницах книги: наоборот. Увековечивая людей чернилами на бумаге, ты тем самым их убиваешь. Даже если они уже умерли, ты все равно их убиваешь. Им не двинуться, ни вздохнуть, только лежать неподвижно в той форме, которую придала им ты. И если выпадет случай, они отомстят тебе.
Пока жива, Ханна книги писать не станет. Это ее покаяние: отказ от того единственного, что придавало, пусть недолго, смысл существованию.
Дверь со стороны водителя распахнулась, полисмен вылез из машины.
Ханна почувствовала, что силы ее покидают, и зажмурилась. Она не выдержит. Как ей сидеть шиву по собственному ребенку? Как стонать молитвы по своей доченьке? Как жить дальше, годами снося удары всех фантомных дней рождения, всех вех, которым не бывать: окончание университета, брак, беременность, внуки?
Миг спустя Гидеон хлопнул ее по плечу, ахнул, вытянул руку, ткнул пальцем:
– Смотри!
Волнение в его голосе мешалось с радостью. Ханна открыла глаза, не отваживаясь надеяться.
Полицейский отпер заднюю дверь, распахнул ее. На сиденье – руки сложены на груди, голова запрокинута на подголовник – сидела Элси. Она выбралась из машины, словно еще не проснулась, и, пошатываясь, направилась к дому. Полисмен шел следом, ладонью придерживая ее за спину.
И лишь когда Элси вошла в дом, Ханна заметила неладное. За ухом Элси запеклась струйка крови, а глаза обрели оттенок матового стекла.
