Они пошли прогуляться. От легкого ветерка по рукам Товии бежали мурашки. Ханна показала своим безразличным детям космеи и хризантемы. Попавшаяся навстречу молоденькая медсестра поздоровалась с Элси, а та словно и не заметила, шагала, потупясь.
– Какая прелесть, – с деланым оживлением произнес Товия. И, чтобы никто не подумал, что он имел в виду медсестру, наклонился и прикоснулся к шару из лепестков, багровому, с ярко-рыжей каймой. – Как они называются?
Мать присела на корточки рядом с ним, но ответить на вопрос не сумела.
– Вы там долго еще? – спросила Элси.
Она шла, сложив руки на груди, не вытягивала их вдоль тела. И каждый шаг словно выверяла.
Поневоле задашься вопросом, что Товия с Ханной здесь делают. Элси им явно не рада, на вопросы отвечает односложно. Ни разу не улыбнулась. Наверняка мать потом, подражая кретину Гроссману, скажет Товии, что надо хранить надежду. «Нам нельзя терять веры. Нельзя допустить, чтобы хлеб насущный[36] стал гибелью для наших желудков». Но запасы надежды, которыми некогда располагал Товия, стремительно сокращались. Наверное, Эрик был прав, когда позавчера вечером сказал в раздражении: «Это теперь ее жизнь, понимаете? Ни экзаменов, ни университета, ни работы, ни мужа, ни детей. Только это. Таблетки, врачи, больницы». Товия с первого взгляда на Элси понял отцову злость. Сестра ужасно похудела, руки-веточки, раз – и переломятся. Взгляд потух. Куда она пропала? Где его сестра?
Они описали круг и вернулись к скамье, от которой ушли. Ханна сказала, что хочет сказать два слова врачам. Теперь, когда Товия с Элси остались одни, может, она оттает?
–Я рад тебя видеть,– проговорил Товия и хотел было обнять сестру за плечи, но передумал. Нельзя жить, как считаешь нужным, и делать то, что у кого-то подсмотрел.
Вдруг Элси вздрогнула, очнулась, как будто щелкнул пальцами гипнотизер.
– Тувс, у нас мало времени, я хочу тебя кое о чем попросить. Кое о чем важном.
– О чем?
– Обещай, что не скажешь маме. И папе. Обещаешь?
Товия пообещал.
–Мне нужно спиртное. Я знаю, о чем ты думаешь, но мне нужна просто фляжечка чего-нибудь крепкого, чтобы было чего глотнуть, когда станет невмоготу. Никто не узнает, я незаметно. Ты просто не представляешь, каково здесь. Здесь все настоящие психи, они не чудят, как я, они просто сумасшедшие, вроде тех, которые ходят по улицам и орут. Некоторых из них я просто боюсь, они кричат всякие гадости, шумят, того и гляди, набросятся. Если завязать глаза, нипочем не догадаешься, что эти звуки издают люди. Иногда ночью лежишь и думаешь: здесь может случиться все что угодно. Я бестолково объясняю. Но мне нужен какой-то стимулятор, чтобы это перетерпеть, а другим знать об этом необязательно. Вроде спасательного одеяла. Тувс, ты сделаешь это для меня?
Элси тараторила и с такой силой сжимала его запястья, что, когда разжала пальцы, на коже Товии остались следы ногтей. Вряд ли получится, ответил Товия. Вскоре вернулась Ханна. Они попрощались с Элси, у Товии не хватило духу посмотреть ей в глаза.
По пути к парковке Ханна спросила Товию, о чем они с Элси разговаривали.
– О том о сем, – ответил он.
–Подумай. Быть может, она сказала что-то такое, что поможет нам понять, как у нее дела?
Ханна в последнее время вела заметки об Элси. Она всюду брала с собой молескин и могла, не стесняясь, одолжить ручку у других пассажиров метро. Она записывала названия лекарств и фамилии медсестер, зарисовывала вид из окна палаты, записывала на диктофон разговоры с персоналом больницы. Прежде чем лечь в постель, лихорадочно размышляла, что еще зафиксировать перед тем, как предаться сну. Если только Ханна сумеет собрать достаточно сведений, достаточно исходных данных, тогда она сможет исцелить дочь. Следовательно, каждая деталь, каждое слово священно.
Да ничего особенного не сказала, ответил Товия. Так, поболтали.
Ханна не стала допытываться.
– Как мне жаль уезжать от нее. Плохо ей здесь, наверное, среди всех этих людей. Я понимаю, они ни в чем не виноваты, но все равно. Доктор Говард сказал, у них были трудности с одной пациенткой. Кажется, эта бедная женщина всем рассказывает, будто видела, как Элси левитирует.
После школы и в выходные Товия работал над двумя письмами в приемную комиссию университета с просьбой о зачислении и над двумя сочинениями, в которых рассказывал о себе и почему он хочет поступить в этот университет. Одно было официальное, его Товия создавал под надзором отца: в этом сочинении Товия доказывал, что главенство закона – краеугольный камень всякой цивилизации. Эрик для подготовки водил Товию в уголовный суд Снезбрука, где Товия слушал нескончаемые дискуссии, не имевшие ни малейшего отношения (так ему показалось) к виновности подсудимого. Товию поразило, что Эрик разговаривает с оппонентом очень доброжелательно и что оба они, и прокурор, и адвокат, в глубине души словно согласны с доводами другого и даже сочувствуют его затруднительному положению.
