–Когда твоя мать писательница, это, знаешь ли, не так-то просто,– сказал он.– Все домашние неурядицы и прочая дрянь стоят на полках «Уотерстоунз»[32].
Тут бы мне и признаться ему, что я знаю, на фоне каких кошмаров прошло его детство, что я читала истории, эхом гремевшие в тех стенах. Но то, что я купила и прочитала книгу его матери, вдруг показалось мне вмешательством в частную жизнь, хотя тогда я сделала это без всякой задней мысли.
– То есть это был ужас? Когда ее книга вышла?
– О, Ханна была на седьмом небе. Такое внимание! Ты же видела, как она раздулась от гордости, когда сегодня этот мудак попросил у нее автограф. Но для меня и брата с сестрой это была катастрофа.
– Вроде бы книгу приняли хорошо, – заметила я. – Разве плохо, когда твоя мать знаменитость?
– Ты же ходила в школу, значит, должна помнить. Не бывает хорошей славы. Долбоебы-одноклассники Гидеона хохмили про души и печи. Смеялись над тем, что нашу прабабку вроде как толпой насиловали.
– Не может быть.
– А один его знакомый явился на Хэллоуин в армейских сапогах и с повязкой-свастикой на рукаве.
Видимо, это было за несколько лет до того, как первые страницы газет облетела фотография принца Гарри в подобном прикиде. Почему молодым людям нравится рядиться в нацистов? Исключительно из любви к эпатажу? Или за этим скрываются побуждения более сомнительные – жажда неограниченной власти, скотская тяга командовать и подчинять? Мечты о знаменах, темных плащах, море поднятых недрогнувших рук.
Товия остановился перед витриной, я встала рядом с ним. Он взглянул на информационную табличку. И когда мы стояли там в окружении странных артефактов, останков давно умерших, я вдруг кое-что поняла.
– Больше никого не нашлось, – сказала я. – Твоя мать хотела познакомиться с твоими университетскими друзьями, а тебе было некого пригласить.
Товия напрягся, и я пожалела о своих словах. И чего меня потянуло снова его конфузить? Подавив желание извиниться, я добавила:
– Я рада, что пришла.
– Хуже всего, – не отрывая глаз от экспонатов, ответил Товия, – что я подозреваю, новая книга будет обо мне. Вторые воспоминания. Великая трагедия – воспитывать сына-отступника.
Лишь сейчас я обратила внимание на витрину: четыре ссохшиеся головы. У каждой узнаваемо человеческие черты, хоть и скукоженные, с кулачок, и густая грива, как у деревянной лошадки. Веки сомкнуты, губы зашиты, пробиты железными скобками.
Если бы Ханна Розенталь и впрямь написала книгу о младшем сыне, она, несомненно, рассказала бы историю его отрочества и их последующего отчуждения.
Товия, разумеется, не всегда был тем яростным спорщиком, каким прибыл в университет, где ругался, кричал и не нажил друзей. Некогда у него с родителями были уважительные, если не теплые отношения. Он рос послушным ребенком и даже подростком не потерял деликатности. Всегда делал уроки и вел себя хорошо. Он всю жизнь молчаливо соглашался со всеми, но в душе его что-то копилось. Неведомо для семьи, неведомо, быть может, для него самого, его наполнял гнев – кипящий, бурлящий, шипящий и пенящийся, готовый вылиться гнев.
Двумя главными причинами, ввергавшими Товию в отчаяние в последний школьный год, в тот год, когда он сдавал продвинутые экзамены по английской литературе, истории и латыни, прежде чем навсегда распрощаться со средним образованием, были – именно так, с прописных – Прекрасный Пол и Предвечный Бог. Да вот беда: ни того, ни другого не существовало.
Если б Товия рос среди католиков или хасидим, два этих отсутствия, возможно, оказались бы взаимосвязаны, но в случае Товии личной жизни его лишила отнюдь не вера родителей. А нечто иное, какой-то изъян характера или положения. Или то и другое. Плачевность его положения была очевидна. Он учился в школе для мальчиков, его окружали враги. Кроме сестры, девочек в его жизни, в общем, не было. Что же до характера, Товия был застенчивый интроверт и любил разве что читать и слушать безнадежно старомодную музыку. (Какую-нибудь Мессу си минор. Какой-нибудь
Впрочем, была и третья проблема, посерьезнее первых двух. В ту пору Элси томилась в больнице Святого Антония, заведении, названном в честь небесного помощника в поисках пропавших вещей. В тот год она попала туда уже во второй раз. Но об этой проблеме Товия не размышлял. Просто не мог. Это как с лицом Бога – посмотри на него, и тебя не оставят в живых.
