Жар полностью

Так что представьте себе Товию в классной комнате, душном кабинете на последнем этаже исторического корпуса, с картами старых колоний и военной пропагандой на стенах. Угреватый и тощий, с обкромсанной челкой. Обычно он приходил раньше всех, открывал книгу и дожидался начала учебного дня. Тем однокашникам, кто удостаивал заметить его присутствие, врал, что утратил невинность. Когда ездил во Францию по обмену, там была одна деревенская девушка (разумеется, здесь, в Англии, ее, скорее всего, никто не знал). Жильберта. Товия часто рассказывал эту историю. Как она повела его к себе в комнату, пока ее отец готовил на кухне, и по дому плыл запах лука. Как, не расстегивая, стянула рубашку через голову, обнажила плоскую грудь, совсем как у парня, но с твердыми красными сосками. «Давай», – только и произнесла она, и в устах ее первая гласная прозвучала куце, созвучно travail и ça vaille. То было одно из немногих знакомых ей слов на его языке. Останься Товия еще на неделю, быть может, выучил бы ее новым…

Девушка, подходящая под его описание, действительно существовала, но Товия с ней даже ни разу не разговаривал. Он увидел в окно, что она тащит полиэтиленовые пакеты с продуктами, и на миг, оставивший в сердце след, встретился с нею взглядом.

Разумеется, насчет Жильберты – имя, навеянное первой любовью Марселя из романа, открывающего À la recherche du temps perdu[34], — Товии верили не особо. Но, защищая правдоподобие собственных лживых историй, не высказывали сомнений: атмосфера откровенных подозрений не устраивала никого. Секс же как таковой был главною тайной жизни. Механику процесса Товии, конечно же, объяснили: сперва – посредством банана и презерватива – мистер Франклин на уроках, посвященных вопросам личности, общества, экономики и здоровья, а потом, в более вычурных терминах, в автобусе по пути на спортивные матчи. Товия даже слышал его, настоящий секс, собственными ушами, по ту сторону закрытой двери. (Гидеон однажды под вечер притащил домой очередную подружку, а Товия вызвался посторожить – вдруг нагрянут родители.) Но на собственном опыте еще не изведал. Наиболее точными представлялись ему самые целомудренные описания – сцены из черно-белых фильмов, где двое влюбленных заключают друг друга в объятия и их окутывает чернота, – безупречное описание блаженного мира теней, куда Товии путь заказан.

Он даже заподозрил, что с ним что-то не так.

– Так и есть, – заверил его Гидеон.

И была еще проблема предвечного Бога. Бога, который присутствует везде, одновременно и повсеместно, но при этом нигде никогда. Вечное вторжение небытия. Товия был обязан благодарить Его за каждый кусок пищи, попадающий в рот, но даже не имел права назвать Его по имени! Барух ата Адонай… Адонай! Владыка мой! Двадцать первый век на дворе, они живут в либеральной, демократической, современной Великобритании. В зажиточном Северном Лондоне! Они веками (веками!) не знают унижений феодализма, изгнания, черты оседлости, жизни в штетле и все равно ведут себя как ничтожнейшие рабы, готовые пресмыкаться перед вышестоящим: благодарят невидимого Владыку за пищу, которую едят! Кто, воспитанный в такой дикости, вынужденный каждое утро повязывать тфилин на руку и на лоб, повторяя при этом слова, в которые не верит, на языке, который почти не знает, кто, обреченный на все вот это и вдобавок носящий имя, означающее – подумать только – «Бог благ», – кто не кипел бы неиссякаемым гневом? Какой трусливый пустоголовый червяк не дошел бы до умоисступления?

Оставался единственный способ свыкнуться с этим. Ждать.

Скоро он окончит школу, выйдет из этой тюрьмы для несовершеннолетних и наконец-то пойдет своей тропой. Поступит в университет, встретит единомышленников, людей любознательных, перестанет считаться чудиком, который слишком много читает и знает. И девушки уже не будут маячить лишь по ту сторону пуританского занавеса, и Бога не станут ежедневно запихивать Товии в глотку. От долгожданного отъезда его отделял всего год. Товия поедет в Оксфорд. Почему бы и нет? Он с шести лет неизменно был лучшим учеником в каждом классе, в котором учился.

Однажды днем, незадолго до начала школьного триместра, учительница английского, мисс Чжан, попросила Товию задержаться после сдвоенного урока. Она была новенькая, пришла только в этом году. Молодая, смышленая, более чем способная переиграть в гляделки любого подростка, дерзнувшего бросить вызов ее авторитету, мисс Чжан уже обрела популярность. Но вольнодумец Товия ее не любил. Хотя бы потому, что она слишком уж хорошо ладила с теми его однокашниками, кого он ненавидел.

– Вы сейчас собирали вещи, и я заметила у вас в сумке томик «Процесса», – сказала мисс Чжан.

Прежде учителя интересовались внеклассным чтением Товии разве что в начальных классах.

– Да, мисс, – ответил он.

– Значит, вам нравится Кафка?

– Да.

– А чем он вам нравится?