Зря я, конечно, не вернулась домой на автобусе. Теперь вот сиди в этом старом доме, где тебе не рады, торчи до утра в этой жуткой мансарде. Даже толком не покурить. Когда я ложилась в кровать, стены плавно покачивались. Я сбилась со счета выпитого вина, не говоря уж о виски. Та ваза не шла у меня из головы. И крик Элси. В юности мне казалось, нет ничего ужаснее, чем лишиться рассудка, это страшнее и слепоты, и паралича. Ты все время обнаруживаешь, что мнившееся тебе надежным и прочным не более чем фантом, что ничему нельзя доверять, ни друзьям, ни собственным чувствам, ни даже воспоминаниям. Не так ли живет и Элси? Мансарда была буквально пропитана грустью. Ею сочились стены.
Я то задремывала, то просыпалась. Вечер уже представлялся мне смазанно, смутно. Неужели Товия впрямь затеял тот жуткий скандал с родителями? Я вызывала в памяти членов семьи, но их черты расплывались. Словно я сидела за столом с манекенами, деревянными болванами со стертыми неразличимыми лицами. Все, кроме Товии: его глаза с набрякшими веками смотрели на меня так же ясно, как прежде. Я вспомнила, что он планировал. Навсегда оградить Элси от влияния родителей. Как в сказке.
В какой-то момент я села в кровати; мне показалось, в мансарде стоит силуэт в длинных, ниспадающих на пол одеяниях. Я прислушалась и услышала слабый хрип, как будто кто-то задыхается. Я окликнула пришельца, и он повернулся ко мне. Даже во сне все это внушало не столько страх, сколько брезгливость. Да, было нечто гадкое в том, что покойник отказывается покидать комнату, где некогда обитал, как если бы при тебе хирург вскрыл чью-то грудную клетку, а там – гляди-ка – бьется тугое сердце. Пришелец приблизился, протянул ко мне руки. В одной руке свеча, второй – пустой – делает жест. «Наверное, спички просит», – подумала я, но помочь ему было нечем. Тут ветер раздул занавески, и в свете уличных фонарей я увидела, что одна.
Чуть погодя меня разбудили голоса, разорвавшие тишину дома. Очередной жуткий скандал. Я выбежала из комнаты. В коридоре никого, голоса – теперь еще более возбужденные – доносились снизу. Дом залило загадочное сияние, хлынуло вверх по лестницам, плескалось о стены. Оно было такого же цвета, как тот свет, который некогда сочился из-под двери Товии. Я принялась спускаться, оступилась, едва не упала и поняла, что еще не протрезвела.
Дверь Гидеона была заперта. Но та, что вела в комнату его родителей, была приоткрыта. Изнутри доносился чей-то голос. Кажется, Эрика. Потом послышался громкий стук, будто кто-то шагнул; заскрипели старинные половицы. Чтобы меня не увидели, я юркнула в комнату напротив комнаты Эрика и Ханны, надеясь, что там никто не живет. Окно распахнулось, в комнату лился свет. Стоявшая посередине кровать пустовала, но прежде в ней явно лежали. У шкафа высилась стопка книг. Я догадалась, что это комната Элси. Но где тогда Элси?
– Почему везде свет? Неужели нет ничего святого? – грянул на весь дом голос Эрика.
Он с топотом спустился по лестнице, помедлил возле комнаты Элси и двинулся дальше. Я вышла из комнаты и увидела на площадке Гидеона в халате, он зевал, потирал глаза.
– Что случилось, не знаете?
Мы вместе направились вниз. С каждым шагом таинственный свет становился все ярче, я чувствовала его тепло. И лишь спустившись с нижней ступеньки, учуяла запах гари. Мы двигались осторожно, чтобы не наступить на осколки. Зеркало, стоявшее напротив вешалки, раскололось надвое. В отражении на меня угрожающе глянуло разорванное лицо.
Эрик стоял у окна в гостиной, его каменное лицо светилось. Шторы были сорваны с карниза, и виден был сад в ослепительном сиянии.
– Господи, Господи, Господи, – бормотал Эрик.
Гидеон ринулся к раковине, нашел глубокую миску, открыл кран и, дожидаясь, пока миска наполнится, крикнул мне:
–Сделайте что-нибудь!
Все словно замедлилось. Может, я не только не протрезвела, но и не проснулась. Наконец я увидела то же, что видел Гидеон, из-за чего бросился на кухню, – зрелище, ввергшее в ступор его отца. В центре двора стояла Элси, воздев руки к небу. Она была во всем белом, у ног ее валялась канистра. Товия с Ханной то приближались к ней, то пятились прочь. Они пытались накинуть на Элси то ли коврик, то ли одеяло, но жар был нестерпимый. На другой стороне улицы одни соседи прильнули к окнам – в контражуре чернели их силуэты, – другие глазели на происходящее с крыльца. Тело Элси до кончиков пальцев было объято пламенем. Огонь плясал на руках, ногах, голове. Синие, красные, рыжие, белые языки. Элси не шевелилась. На лице ее была написана безмятежность.
Она уронила на землю какой-то предмет. Я и из дома разглядела, что это: ярко-розовая зажигалка, которую у меня вечером забрал ее брат.
