Гидеон выбежал в сад, расплескивая воду из миски, и вылил ее содержимое на Элси. Но оно толком не сбило пламя, уже менявшее и цвет, и форму ее лица. Казалось, ее шелушат чьи-то незримые пальцы. Я не могла оторвать взгляд от этого зрелища и обернулась лишь потому, что услышала дикий грудной вопль. Эрик стоял на коленях возле дивана. Запустив руки в густые седеющие волосы, он вырвал два клока и вскрикнул еще громче. Эрик разжал ладони, выпустил клочья на ковер и с воем вновь запустил руки в волосы.
Товию с тех пор я видела лишь однажды. Долгие годы спустя, когда он давным-давно вылетел из Оксфорда, переехал в Берлин и прервал всякую связь со всеми, со мной в том числе. Я работала преподавателем, в очередной раз уволилась и отправилась в научно-исследовательскую командировку: колесила на поездах по Центральной Европе. На станции, название которой забыла, в зале ожидания я заметила Товию: он прихлебывал что-то из пластмассового стаканчика и раздраженно поглядывал на табло. Он почти не изменился. По-прежнему гладко выбрит, нескладный, точно подросток. Даже одет был так же: рубашка неряшливая, пиджак сидит колом. Я настолько не ожидала увидеть его там, что мне на миг показалось, будто мы условились встретиться. Когда я подошла, он вскинул голову и сразу же отвернулся.
Не помню, кто из соседей в конце концов залил пламя из садового шланга. Не помню и «скорую», приехавшую слишком поздно. Санитарам было нечего нам сказать, нечего делать. Не помню обугленный труп. Разумеется, после я обо всем этом прочла, но лично – не помню. Я помню Элси. Прямую как палка Элси, окутанную жутким светом. Кем была она в ту минуту? Библейской дочерью, сгорающей на костре материнского честолюбия? Или пылкой юной верующей, забредшей чересчур далеко? Или мятежной душой, устремленной в небо, прежде времени сбрасывающей плотскую шелуху? Товия сказал бы, что все это чепуха. Случилось то, что случилось, факты яснее некуда. Семья довела ее до помешательства. После того как судмедэксперт представил отчет и полиция вынесла заключение – расследовать нечего, Элси покончила с собой, – Гидеон вернулся в Израиль, растолстел, зарегистрировал брак в Амстердаме, и они с супругом усыновили детей. Ханна, как и следовало ожидать, написала продолжение «Дочерей Аэндора», первую книгу, героиней которой стала она сама. Название (полагаю, навязанное издательством) было очень простое: «Мать». В книге Ханна на пятистах страницах изложила всю эту историю со своей точки зрения. Материнского чувства ноль, как и саморефлексии, исключительно попытка разжалобить читателя. Дочитать ее у меня не хватило терпения; я оставила свой экземпляр в шкафчике с бесплатными книгами у метро «Арсенал».
После случившегося тем летом сдавать выпускные экзамены не было душевных сил, и я взяла академ. А через год влилась в свежий поток студентов – новые лица, люди, знать не знавшие Товию Розенталя, хотя имя его вскоре услышали все. Со старыми друзьями общаться мне было непросто – слишком уж много всего случилось в мое отсутствие,– но и новых я заводила без особого интереса. В итоге последние два года в университете я была сама по себе, много читала и занималась. Бакалавриат я окончила с отличием и получила полную стипендию для поступления в магистратуру – почести, по-хорошему положенные Товии. Я словно стала его тенью, вела жизнь, от которой он отказался. Наверное, это меня подзадоривало.
Когда я хлопнула его по колену на той европейской станции, он сделал вид, что мы незнакомы.
– Товия, – сказала я, – это я.
Он покачал головой, пробормотал что-то по-немецки, так тихо, что слов я не разобрала. На подбородке у него темнела родинка, я ее не помнила, в черных его волосах виднелись седые пряди. Нам столько с ним надо обсудить. Но он по-прежнему притворялся, будто понятия не имеет, кто я такая. Однако когда он посмотрел на меня, я по глазам его поняла, что он меня узнал. Взгляд его затуманился. Из-за сожаления? Утраты? Нет. В густом мраке его зрачков мелькнул страх.
– Прошу прощения. – Я встала, чтобы уйти. – Обозналась.
И он произнес – по-немецки, но медленно и отчетливо:
– Удачи. Желаю вам отыскать вашего Товию.
Недавно я была в Оксфорде, встречалась с друзьями, в том числе с Рут, моей первой раббой, мы регулярно переписываемся, она для меня по-прежнему нравственный ориентир. Рут мне сказала, что некогда жил мудрец, моливший Бога о том, чтобы Его милосердие можно было найти во всем, даже и в атеизме. Мудрец рассуждал вот как. Верующий говорит: «Беды этого мира – не моя печаль, а Его, вот пусть Он с ними и разбирается». Атеист же уверен, что мы обязаны брать ответственность на себя: ведь больше винить-то некого.
– Ты же знаешь, как переводится имя «Товия», правда? – спросила Рут.
Я знала. «Бог благ».
