Гидеон добавил, что лучше пойдет глянет, как там Элси, и пожелал мне спокойной ночи. Я решила напоследок выйти в сад покурить и потом уж ложиться. Споткнулась на лестнице, но не упала. Сунула руку в задний карман – с нижней губы у меня свисала сигарета – и не без раздражения обнаружила, что Гидеон утащил мою зажигалку.
Ослучившемся я узнала только назавтра, когда бледный как смерть Товия лихорадочно изложил мне всю последовательность событий. Ночью, когда все прочие спали, Товия пересек площадку первого этажа, стараясь ступать осторожно, чтобы не разбудить родителей, и ногтем постучал в дверь сестры: он часто так делал в детстве, но с тех пор ни разу не повторял. Товия сказал себе, что настала пора решительных действий. Тихий голос ответил: «Входи». Лампа, свисающая с потолка, не горела. Прислонившись к стене, Элси сидела на кровати, скрестив ноги и бессильно уронив руки на колени.
Некоторое время оба молчали. Они знали друг друга всю жизнь и годами спрашивали друг друга: «А ты что думаешь?» В тот давний день, когда Элси поскользнулась на бортике общественного бассейна, упала и отбила зуб, маленький Товия, пока все хлопотали вокруг его сестры, пытаясь остановить кровь, поставил себе задачу отыскать кусочек зуба, белый осколочек, незаметно лежавший на плитке. И нашел его. А когда нашел – хотя осколок оказался меньше, чем думал Товия, если честно, он был удручающе мал, не стоило беспокоиться, – Товия отдал его сестре, наивно надеясь, что его удастся приклеить.
– Зачем ты притворяешься зейде? – спросил Товия наконец. – Как обычно, выпустить пар?
Элси безучастно уставилась на него.
– Ты никогда не думал, что мама, возможно, права? Что я одержима злым духом, и чтобы изгнать его, нам понадобится святой?
– Ты не в себе.
– Ты сегодня это уже говорил.
Товия посмотрел на сестру, улегшуюся на кровать. На Элси был только талит катан, и нельзя было не заметить, какая она худая. Кожа да кости.
–Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему вообще зейде хотел, чтобы его кремировали? – спросила она.
– Какая разница? Если честно, я полагал, Ханна это придумала.
– Нет-нет, ты что, она еще преуменьшила. Он мне сам говорил. Дед до конца оставался в своем уме и знал, чего хочет.
Товия силился подавить раздражение. Он пришел сюда не разговаривать о том, что было десять лет назад. Но в их разговорах тон всегда задавала Элси.
– Я так полагаю, ты сейчас скажешь, что его мучило чувство вины, – заметил Товия.
– Нет, не просто чувство вины. Жаль, что ты постоянно язвишь. И вечно все упрощаешь. Эли Шульц, папин любимый автор, писал, что, бежав во время Шоа из континентальной Европы, чувствовал себя так, будто спасся от неминуемого исхода. Он понимал, что так говорить ужасно, но именно это он и чувствовал.
– И что с того? Эли Шульц – трепло. Нет никакого неминуемого исхода. Реально то, что здесь и сейчас.
Он стоял на коленях подле кровати. И только тогда осознал: то, что он пришел ей предложить, невозможно. Ему не вырвать ее отсюда. Слишком долго все тянется. И самому не вырваться.
– Чего ты хочешь? – спросила Элси.
– Я хочу, чтобы ты поправилась.
Элси кивнула – то ли согласно, то ли задумчиво.
– Я так понимаю, ты не сходишь на кухню и не принесешь мне выпить?
– Не схожу. Ты же все понимаешь.
– Жаль. – Элси выпрямилась. – А если я не хочу поправляться? Ты об этом задумывался? Что если я не больная и не одержимая, а просто такая. Может, мне нравится, когда все вокруг меня бегают, перепуганные до смерти. Куча внимания и ноль обязанностей.
Товия встал, отошел от сестры. Она, как кошка, следила за ним глазами.
– Я же не идиотка, – продолжала Элси, – я прекрасно отдаю себе отчет в том, что делаю. Я даже в детстве, чтобы не идти в школу, прикидывалась перед мамочкой больной, и это всегда срабатывало.
– Не может этого быть. – Товия оперся об угол книжного шкафа и повторил, уже в полный голос: – Не может этого быть.
Элси рассмеялась.
– Ой, Тувс. Иди сюда. Может быть абсолютно все, ты разве не знал?
Она смеялась, когда Товия закрыл за собой дверь, точно пытался заглушить ее смех. Мне хочется думать, что у подножия лестницы в мансарду Товия замялся. Мне хочется верить, что он задержался там, гадая, получится ли еще примириться со мною.
Кто-то, должно быть, поднимался в мансарду, когда я спустилась к ужину, потому что окна опять оказались закрыты. Меня возмутило такое вторжение в мое пусть временное, но пристанище; теперь в комнате духота. Перед тем как лечь спать, я распахнула окна, впустив ветерок.
