— Шеф несколько минут назад уехал, — промямлила в приемной девушка, занимаясь маникюром. — Это ошибка, вас неверно информировали, — добавила она равнодушно, — я ничего не знаю.
— Но я же сам вчера читал в газете.
— Надо было приехать к шести утра. В четверть седьмото десять вакантных мест уже были распределены. — Она даже не взглянула на меня, продолжая сосредоточенно орудовать пилкой. Очевидно, ей приходилось не раз повторять это в течение дня.
В нерешительности я стоял перед письменным столом и смотрел сверху вниз на нее, как она увлеченно подпиливала ноготки, придавая им форму заостренных овалов. В сущности, ее пребывание здесь было излишне, с таким же успехом вместо нее мог бы отвечать голос, записанный на магнитофонную ленту. Мне вдруг захотелось похлопать девицу по пальцам.
— Что еще? — спросила она, прервав маникюр, и удивленно посмотрела на меня, словно только что заметила мое присутствие.
Ее выразительное детское лицо красноречиво поморщилось, она поджала губы и положила пилку возле дырокола.
— Скажите, а вы не боитесь, что вас тоже когда-нибудь могут уволить? — спросил я, с трудом подбирая слова.
Ее карие глаза округлились. Поднявшись, она посмотрела на меня в упор:
— А вам какое дело? Уходите, я вас не вызывала, работы для вас нет... а если б и была, то я уж подкинула бы ее моему брату. Через две недели он кончает училище, а рабочего места нет... Ну чего вы стоите?
«Дал промашку, — подумал я. — Не так уж она глупа, оказывается».
— Ладно, все в порядке, — сказал я примирительно и вышел из конторы. Я почти ощущал спиной буравящий взгляд девушки.
В семь я забрал жену из библиотеки, помещавшейся в старом, построенном из песчаника здании. До самого дома мы не произнесли ни слова.
Клаудия подала на стол обед: гороховый суп с грудинкой и копченые колбаски. Суп я сварил еще вчера. Дочери осталось лишь разогреть его и колбаски — всего и дела-то.
Потом, конечно, последовал все тот же вопрос:
— Ну как... что-нибудь нашел?
Как меня оскорблял этот вопрос! За семь месяцев он превратился в избитую фразу, в нем не чувствовалось больше ни интереса, ни участия, ни беспокойства. Мне казалось, что я лишний. Я стал прислугой в своем собственном доме, меня терпели, не хватало только сделать отдельный вход для меня и поставить старую койку на чердаке.
— Был на одной стройке — ничего, ездил и в Бохум — тоже ничего, поздно явился.
— Значит, потерянный день, — безучастно заметила дочь.
— Ни один день не бывает потерянным, — возразила жена, читая газету. — Всегда что-то приобретаешь.
— Ты права, Хелен. Каждый день я приобретаю либо опыт, либо разочарование. Но от этого богатства я могу спокойно отказаться.
Мое возражение тоже было избитой фразой, которой мы обменивались между собой на бирже труда, когда приходилось долго ждать, пока какой-нибудь чиновник пригласит очередного безработного в комнату; мы разыгрывали из себя королей, миллиардеров, кинозвезд, изобретателей, которые явились сюда просто для развлечения, потому что не знали, как убить время, — мы богачи, которым ничего не надо, ибо у нас все есть.
— Не отказывайся от помощи, Лотар, — сказала жена, продолжая читать газету.
— Помощи? От кого? От твоей партии, в которой я состоял двадцать пять лет и которая меня выкинула только за то, что я участвовал в демонстрации вместе с коммунистами против повышения цен на городском транспорте, делал доброе дело, за то, что уселся вместе с другими на трамвайные пути, за то...
— Тебя выгнали не за это, а за то... — Жена отложила газету.
— За то, что я на собрании открыто сказал, что коммунисты правы... нельзя утверждать, будто это ошибочно только потому, что так заявляют коммунисты, — вот против чего я возражал... Ведь как получается: стоит в этой стране коммунистам заявить, что дважды два — четыре, и наши партии тут же распорядятся печатать новую таблицу умножения...
— Будь же благоразумным, Лотар, — резко перебила меня жена. — Назови, пожалуйста, хоть одну партию, где все бы шло как по маслу.
— Благоразумным? При чем тут это? Мне нужна работа, я не хочу в сорок пять лет отправляться на свалку, где всякий может окатить меня помоями!
— Ты еще не утиль, — вставила дочь.
— Очень остроумно, — заметил я.
— Я сегодня говорила с одним человеком из муниципалитета. Ты мог бы устроиться в городское транспортное хозяйство. Или в городское садоводство, дай лишь согласие...
— С транспортом не выйдет, Хелен, ты же знаешь, у меня водительские права третьего класса...
— Франк получил права второго класса всего лишь два года назад; ты еще не стар, ты хороший водитель, для тебя же это пустяк, ну заплатим за курсы, не обеднеем.
— И все? — Я с любопытством посмотрел на жену. — Хелен, ведь если ты через своих знакомых достаешь мне работу, значит, ее отбирают у кого-то другого, кому она полагается по праву... Или, может, я ошибаюсь? Тогда объясни мне толком: для меня там устраивают что-нибудь дополнительное или я тебя неправильно понял?
— Господи, как ты можешь так рассуждать! — воскликнула жена.
— Иначе не умею.
— «Cosi fan tutte», — изрекла дочь.
— Что это такое? — спросил я.
