– Мне просто хочется, чтобы ты любил меня, а если вдруг поймёшь, что этого уже нет, скажи мне об этом сразу, чтобы я не мучилась, вот и всё. Я слишком хорошо знаю, что такое Не любовь, как это было с Вовкой, например. Я боюсь этого, как огня, постарайся это понять.
– Ага. Прости, если обидел, я спать пошёл, т.к. сил уже нет и из инет клуба по морозу пирдолить не оч приятно ночью четыре квартала. Да и вообще чего-то после третьего числа меня на улице постоянно убить стараются вечером. Вот думаю моть седня у них получится? Ладно, не буду о грустном. Спок ноч. Целую. Люблю.
Обнимаю. Нежно.
Вот так и поговорили. На следующий день Даниил просто исчез из инета. А ровно через неделю, то есть шестнадцатого февраля, местное архангельское радиовещание "Сарафан-FM" достигло ушей Оливы, и она узнала, что Даниил встречается с Никки…
Шестнадцатого февраля 2007 года не произошло ни землетрясения, ни наводнения, ни какого-нибудь ещё стихийного бедствия. Радиоточка на кухне бесстрастно бубнила о каком-то очередном заседании Госдумы и о встрече Владимира Путина с какими-то молодыми авторами в Ново-Огарёво. Но этот день в жизни Оливы стал чёрным поворотом её судьбы.
"Предатель… Предатель… Предатель…" Ярость застилала глаза девушки. Оливе сначала очень хотелось поехать туда и отхлестать по щекам этого урода, который вот так влёгкую променял её непонятно на что; ей хотелось выволочь за волосы эту крысу, которая отняла у неё счастье.
Но сознание собственного бессилия (а что она могла сделать, находясь в Москве?), лишь усугубляло ситуацию. Олива уже забыла все те нежные и ласковые слова, которыми каждую минуту мысленно называла она его – в голове крутилось только одно:
"Циник… Подлец… Предатель… Сволочь… Какая же я дура, Господи Боже мой!!!" Она достала из бара початую бутылку водки, налила в стакан, залпом опрокинула…
"Но неужели всё так плохо? Ладно, пусть так… Он лгал мне про любовь, и про инет клуб лгал, и про всё, про всё… – плелись мысли в её одурманенном мозгу, – Он предал меня, ушёл к другой… Да, я несчастный человек… Но ведь любил он меня… Было же что-то хорошее…" Олива вспомнила, как они гуляли по набережной, как в подъезде целовались, как он гладил её по волосам, кормил из рук дольками мандарина – и взвыла в голос. Нет, всё пропало, он предал её. Она опять осталась одна… Ну что ж, Олива, финит а ля комедия, кончилась твоя сказочка про любовь. За счастье надо платить – пей теперь водку, лей слёзы. А тем временем твоим счастьем будет наслаждаться другая – ты ведь не подумала, как ей было плохо в то время, когда ты, счастливая, целовалась с ним на мосту и кушала из его рук мандарины? А теперь вы поменялись ролями: всё ведь в нашей жизни закономерно…
Так думала она, облокотившись на стол и безуспешно пытаясь подпереть рукой съезжавшую вниз голову – водка уже дала себя знать. Дома никого больше не было.
Лишь заезженная кассета Многоточия надрывалась в старом магнитофоне:
"Больше ничего не будет, больше ничего не будет, Потому что хуже уже некуда…"
Часы в большой гостиной на первом этаже медленно пробили три раза.
Наверху, в спальне Димы Негодяева, было сумрачно, почти темно. На улице вовсю светило майское солнце, пели птички и цвела акация, лишь на окно Диминой спальни были опущены жалюзи. Дима не любил яркого солнца – дневной свет мешал ему спать.
Он лежал ничком на постели, зарывшись лицом в подушки и скинув с себя одеяло; но он уже проснулся несмотря на то, что глаза его были закрыты.
Часы в гостиной смолкли; но в передней тут же послышалась мелодичная трель дверного звонка. Не открывая глаз, Дима лениво повернулся на другой бок и ещё глубже зарылся курчавой головой в мягкие подушки.
"Открывать не буду, – сонно подумал он, – Отстаньте вы от меня все. Поспать человеку не дадут…" Однако в дверь всё звонили и звонили. Звонок был мягкий, мелодичный, затихающий через секунду – Дима ненавидел резкие звуки, так же как и резкие запахи духов: у него болела голова и от того, и от другого. Он не выносил шума, громких человеческих голосов, у него болели глаза от яркого света. А ещё он терпеть не мог в людях такое качество как настырность. Вот и теперь его раздражали звонки в дверь, но, разморенный сном, он не мог заставить себя подняться с кровати и спуститься на первый этаж.
Кто-то внизу открыл дверь: наверное, домработница. Через секунду Дима услышал до боли знакомый кашель и громкий голос. "Салтыков припёрся… – недовольно подумал он, – Чёрт бы его побрал…" – Димас! – Салтыков вихрем ворвался в спальню, – Ты чё, спишь что ли? Так и жизнь проспишь!
Дима, зевая, сел на кровати и с трудом продрал глаза.
– Андрей?
– Держи хуй бодрей!
– Да пошёл ты, – Дима опять закрыл глаза и откинулся на подушки.
– Вставай давай, я халтуру принёс, – Салтыков достал из кейса чертежи и разложил их на столе.
