– Шутник, – Олива несильно пихнула его в бок, – Ты такими вещами не шути! Моя мамаша ведь всё за чистую монету примет, – тихо сказала она ему, когда шли обратно.
– Я не шучу, – сказал Салтыков.
– Ой да лаадно!
Тем временем Майкл по-прежнему стоял у подъезда и мок под дождём, сторожа дверные коробки. Вода ручьём стекала с его волос и кожаной куртки. Выражение лица у него было покорное и такое несчастное, что Оливе даже жалко стало его.
– Так, теперь твоя очередь стоять у подъезда, – сказала она Салтыкову тоном, не допускавшим возражений, – А Майкл пойдёт с нами в дом.
Салтыков заартачился было, но Олива так окрысилась на него, что пришлось подчиниться. Однако он не стал мокнуть под дождём – не успели друзья войти в квартиру, как он начал тарабанить Оливе на сотовый и скулить, чтобы они поторапливались.
"Ишь хитрый какой, – с неудовольствием подумала Олива, – Сам-то не больно стал под дождём мокнуть, а Майкла поставил! Эгоист…" – Нет ли у тебя попить чего-нибудь? – спросил Майкл у Оливы.
– Есть сок ананасовый, – Олива налила ему соку в чашку.
– Мокрый весь… – Настя потрепала его по щеке. Майкл вспыхнул багряным румянцем – хоть прикуривай.
– Ой, я ж совсем забыла – мне пора, – спохватилась Настя, – Проводите меня до метро?
– Щас все вместе поедем, – сказала Олива, – А то уж не рано.
Все четверо пошли к метро. На прощанье Майкл наклонился к Насте и поцеловал её.
Олива и Салтыков многозначительно переглянулись.
– Дай пять! – сказала Олива, и они с Салтыковым ударили друг друга по рукам.
Приехав в гостиницу, Майкл, Салтыков и Олива прилегли отдохнуть. Майклу нездоровилось: стояние под дождём не прошло для него даром. Он лёг и уснул заболевающим, а проснулся уже больным. Ребята хотели было вечером пойти гулять в центр Москвы, но Майклу было трудно встать с кровати, и его решено было оставить в номере. …Салтыков и Олива сидели на скамейке у памятника Димитрову. Он сначала говорил, что ему будет хуёво без неё там, в Архангельске. А Олива сказала:
– Я тебе не верю.
Салтыков молча курил. Оливе было тягостно это молчание, ведь надо было сказать многое. Она сама не могла разобраться в своих чувствах к нему. "Если б я знала, что так получится… – думала она, – Если б я только знала…" – Ну скажи хоть что-нибудь, не молчи, – попросила Олива.
– Мне нечего сказать.
– Почему… Нет, нет. Не стоит, нет, не стоит ничего этого… – бормотала она, с трудом подбирая слова. "Ну как это объяснить? – стучало в её голове, – Как объяснить, мне так часто делали больно, выдавая за любовь не то… Как объяснить, что мне самой тяжело, ведь это всё свалилось неожиданно, как снег на голову…" – Кажется, я люблю тебя, – произнёс Салтыков.
– Кажется?..
– Нет, не кажется. Точно люблю. Я люблю тебя, Олива…
У Оливы аж слёзы навернулись на глаза.
– Олива, хочешь быть моей ЖЕНОЙ?
– Шутишь, что ли, – не поверила она, – Ты на мне не женишься…
– Я на тебе женюсь, – сказал он, – Этой же зимой мы поженимся с тобой в Питере.
А потом я увезу тебя к себе…
– Ты это точно решил? Я даю тебе время подумать две недели. Подумай…
– Я уже обдумал. Я люблю тебя. Вот я весь перед тобой, что хочешь со мной, то и делай.
Он пристально смотрел ей в глаза. Оливе стало неприятно. Она всегда комплексовала из-за своего косоглазия, поэтому избегала смотреть людям в глаза.
– Видишь, у меня недостатки и во внешности, и в характере. Зачем я тебе?
– Мне нравятся твои глаза. Они меня завораживают, – сказал он, – Я люблю тебя.
Сколько хочешь раз могу тебе это сказать…
Сумерки сгущались над Москвой. Салтыков и Олива снялись со скамьи и пошли в сторону набережной. Салтыков открыл перед Оливой дверь какого-то дорогущего ресторана и ей ничего не оставалось делать, как войти туда вместе с ним.
В ресторане почти никого не было. Салтыков сел напротив Оливы, сделал заказ, как тогда в пиццерии, не спрашивая её, что она будет. Олива опустила глаза: она уже несколько дней с того самого злополучного момента, как приехала в Питер, чувствовала себя вещью, куклой в руках Салтыкова.
– Скажи мне честно: твоя мать рассчитывала, что мы заплатим за грузовое такси? – спросил он, пристально глядя ей в глаза своим тяжёлым взглядом.
Олива испытала мучительный стыд. Ей всегда было стыдно за свою мамашу. А сейчас особенно.
– Да нет, – ответила она, пряча глаза, – Хотя кто её знает, я не могу ручаться.
Очень возможно, что ты прав…
Салтыков достал из нагрудного кармана своего пиджака толстую пачку денег, долго считал их и, выбрав, наконец, из пачки тысячерублёвую купюру, протянул Оливе.
– Убери. Я не возьму, – отказалась Олива.
– Возьми, – сказал он, – Я не хочу, чтобы моя девушка таскала на себе двери.
– Ты ставишь меня в унизительное положение, – произнесла Олива, отодвигая от себя деньги, – Я, между прочим, не нищая!
– Но мне эти деньги ничего не стоят. Возьми, – он пододвинул купюру к ней.
– Нет, – Олива отрицательно покачала головой.
Салтыков убрал купюру и, встав, накинул Оливе на плечи куртку и, перебирая ей волосы, поцеловал в голову.
– Иначе моя Олива и не могла поступить! Вот за это я тебя и люблю…
Оливе стало неприятно.
