Жажда над ручьем полностью

Уж она-то войну не застала, ее это не мучит, ни о чем не напоминает, для нее война и все такое где-то там, до нашей эры…

Она услышала, сказала, не отрываясь от своих дел:

О н а. У меня с войны папа не вернулся, с японской, он к маме проездом заезжал из Берлина туда… а я уже потом родилась.

Я сказал тихо, чтобы она не услышала:

Я. Тех забудем — эти не дадут.

О н. А у меня их трое, со всеми последствиями…

Я понял, что он хотел этим сказать.

Она тряхнула в сердцах стриженой головкой.

О н а. Такую бюрократию развели, их бы самих заставить с утра до ночи считать-пересчитывать!..

Он рассмеялся легко и открыто.

О н. Что это вы у нас какая строгая?

О н а. Я только на дурость злая, дураки меня очень злят. А вообще я просто до ужаса веселая. Разве ж иначе можно такую работу выдержать?!

О н. А что?

Она фыркнула, оттопырив нижнюю губу.

О н а. Сфера обслуживания!.. Тут не нервы, тут железные тросы нужны! У нас план знаете какой?! — соцобязательства!

О н. Переменили б работу.

О н а. А мне все равно нравится. Разный клиент, иногда очень смешные попадаются, я вообще смешное обожаю. Такие типы!.. Один раз ко мне знаете кто сел? В прошлом месяце?.. В общем, фамилия роли не играет, — очень знаменитая кинозвезда, нет фильма, чтоб без него. Я прямо ахнула, какой Он в жизни незаметненький, обыкновенненький, даже небритый был, честное слово! Мол, безразлично, что про него подумает кинозритель. А сам — такой популярный!.. Все съел, до крошки, даже вычистил хлебом тарелку!

О н. Интересно! А вы?

О н а. А я его на три рубля обсчитала. В первый раз в жизни, можно сказать. Взяла и обсчитала.

Я не понял ее.

Я. Зачем?

Она ужасно удивилась, даже как будто обиделась.

О н а. Что же тут непонятного? Он такой знаменитый, талантливый, сел ко мне, все подчистую скушал, я старалась, чтоб он не ждал, переругалась со всеми на кухне, а он даже не заметил, даже не увидел… Что я для него? Так, микромир. Ну, я и решила — ничего, обсчитаю — заметит как миленький!

Странная она была девушка, поди пойми, какая она на самом деле! И глаза у нее хоть и подведенные, а чистые.

Я. Ну а он-то?

Она поглядела на нас как-то недоуменно, будто заново огорчилась тому, что тогда произошло.

О н а. Нет, не заметил.

Он рассмеялся весело и громко, откинулся на спинку стула и долго не мог успокоиться. Она тоже рассмеялась, только чуть погодя.

Она хорошо смеялась — не по-нарочному и звонко, и зубы у нее были красивые, белые и крупные, но в глазах не сразу потухло недоумение.

Они смеялись и никак не могли остановиться.

О н. Ну а трешка-то?! С трешкой ты что сделала?

Она упрямо дернула головой.

О н а. А я ее к его фотокарточке прикнопила, на стенку, так и висят прикнопленные…

И опять они долго не могли унять смех.

Нет, не может  о н  так смеяться, глядеть на меня, и на нее, и на все такими голубыми глазами! Что ж, значит, я ошибся… Ну, а если нет, тогда это не у нее, у него — не нервы, а стальные тросы. Если это  о н.

О н. Ты садись, посиди с нами, у тебя же перерыв. Налить рюмочку?

Она отказалась, не удивившись.

О н а. Нет, что вы.

О н. Не пьешь еще, по малолетству?

Она не обиделась.

О н а. Просто я на работе, заметят — шум будет.

О н. Я тебе самую каплю налью, на донышко. Для бодрости.

Она так же просто, не роняя себя, согласилась, взяла с соседнего столика чистую рюмку, поставила ее на наш, присела на третий стул.

О н а. Немножко — уж ладно. Для возбуждения, а то вовсе усну.

Он разлил водку в рюмки, мне и себе — побольше, ей — совсем немного.

О н. За твою прикнопленную кинозвезду с трешкой.

Тогда я вдруг ей сказал:

Я. Нет. За твоего отца, ладно?

Она не сразу поняла, к чему это я, и удивилась.