А он понял, покосился на меня, но промолчал.
О н а. Спасибо.
Мы чокнулись и выпили. Он — залпом, жадно, я — стараясь не почувствовать теплую, резкую горечь водки, а как выпил — опять услышал, как неровно и судорожно колотится мое сердце. Она выпила, задохнулась, замахала руками и сразу же расхохоталась.
О н а. Нет, вы бы видели, как он подчистил тарелку и ничего не заметил, что я его накрыла, рассчитался и ушел себе, дурачок!..
Он тоже опять захохотал.
И я рассмеялся, глядя на них и на то, как весело они смеются, а «Бессмертный» опять принялся за свое:
«Через полчаса состоится морская прогулка по маршруту…»
Дождь барабанил по полотну над нашими головами. А мы смеялись.
<p><emphasis><strong>2</strong></emphasis></p>Мы смеялись долго и в конце концов даже забыли, с чего начался этот наш смех, нам было хорошо втроем, и каждый из нас хотел, чтобы это не сразу кончилось. Ей — идти на кухню, обедать остывшими щами по себестоимости, препираться с кассиршей, ему — опять остаться со мной один на один, мне — решать и за себя и за него. Вот почему мы не хотели, чтобы это скоро кончилось и чтобы она ушла.
Потом она вынула из передника маленькое зеркальце, посмотрелась, поправила белую наколку на голове.
О н а. Ну вот, уговорили, выпила, — полегчало вам?
Какие они странные, эти нынешние девчонки! — красивые, умные, нахальные и терпеливо ждущие чего-то своего, главнейшего и ни на что не похожего.
Я сказал, придвигая к ней салат:
Я. Тебе бы учиться, вот что.
О н а. Спасибо, я есть не хочу. Я и так десять лет отбарабанила, хватит. Я индонезийский изучаю, между прочим. Самостоятельно.
Он удивился:
О н. Язык?
О н а. Ну да.
О н. Зачем тебе индонезийский-то?!
Она пожала плечами.
О н а. Так просто. Помните, песня была — «Индонезия, страна моя»? Когда я еще совсем девчонкой была — в Брянске еще, с мамой, — мне эта песня ужас до чего нравилась. Вот и все. А потом кто-то у нас в кафе — я тогда в кафе в Ялте работала, — кто-то забыл учебник, я и стала изучать. Мало ли что.
Я. Ты смешная, вот что.
Она охотно согласилась:
О н а. Все говорят. Это потому, что я слишком сложная, меня не сразу понять можно.
А что, может быть, и так, подумал я.
Я. А на самом деле ты какая?
Она только пожала плечами.
А он спросил — такие вопросы задавать неловко, но он спросил просто и доверительно:
О н. А любовь у тебя есть? Жених?
Она махнула рукой.
О н а. Этого-то добра!.. Я в смысле парней, конечно. А любовь… спешат все очень неизвестно куда, карусель. Ладно. Мне надо с кассой рассчитаться.
И тогда он ее попросил настойчиво и даже жалко, как утопающий хватается за соломинку:
О н. Не уходите! Перерыв же, посидите еще!..
Но она встала, оправила передник.
О н а. Нет, спасибо, дядя Володя ругаться будет, наш завзал. Очень рада была познакомиться.
И протянула нам по очереди теплую, мягкую, лодочкой, ладошку.
Галина Васильевна. Галина Васильевна. Еще раз спасибо за внимание.
И пошла, на ходу откинула штору.
Дождь меньше стал, скоро солнышко прорежется. Вы кушайте, горячее совсем остынет.
И пошла себе на своих шпилечках, тонкая, сложная, на длинных своих ногах…
Мы долго не начинали разговора.
Потом он сказал, думая о чем-то другом:
О н. Шашлык действительно совсем остыл, наверное…
Опять становилось душно и жарко, даже больше, чем до дождя.
