Жажда над ручьем полностью

Я налил ему и себе водки, придвинул к нему рюмку, сказал, глядя ему в глаза:

Я. Ну?..

Он весь сжался, напрягся и кинул мне прямо в лицо:

О н. Ну и что?.. Что из того?!

А я стал совершенно спокоен, потому что это был  о н.

Я. Пожалуй…

О н. Прошло двадцать три года!

Я. Прошло.

О н. Кроме меня и тебя, не осталось никого.

Я. Да.

О н. Так чего же ты добиваешься?!

Теперь он решил, что мне нечем крыть, и заговорил совсем иначе:

Был в плену, в лагере, потом попал в Маутхаузен, там меня и освободила Красная Армия. На, гляди!

Он засучил рукав.

На тыльной стороне предплечья был вытатуирован номер: 46601.

Не думай, что сам, — они накололи. В сорок четвертом, осенью.

Я. А два года — с сорок второго?

Он опустил рукав.

О н. Неважно. И после войны работал как следует, не жалел себя. На мне и пятнышка не найти.

Я. Похоже, что так.

О н. Ты ничего не докажешь.

Я. Если ты мне не поможешь.

Он насторожился.

О н. На что ты рассчитываешь? Брось, зря стараешься, я воробей стреляный.

Я. И я. Стреляный — расстрелянный, ты же сам меня расстреливал.

О н. Врешь! Знаешь, что врешь! Меня тогда уже не было в лагере!

Я. Ну, фигурально, какая разница?

О н. Меня увезли в другой лагерь, и все. Все!

Я. Какая разница? — не увезли бы, стрелял.

И вот тут-то он впервые сказал то, чего ему не следовало говорить, и сам снял с меня все сомнения и неуверенность:

О н. Ну и жаль, что увезли… что не стрелял, уж я бы не дал промашки…

Я рассмеялся, хоть сердце и кольнуло так, что я схватил его рукой.

Я. Опять тебе выдержки не хватило…

Он понял, что сделал ошибку.

О н. Ты кого угодно из себя выведешь… ты же знаешь, что я это сказал так, в сердцах…

Я. Тебе бы этого лучше не говорить, верно.

О н. Чего ты от меня хочешь?

А я и сам этого еще не знал.

Я. Я просто делаю то, что должен.

О н. Кому — должен? Перед кем у тебя долг?!

Мне было трудно это ему объяснить. У меня не было к нему мстительного, злого чувства ненависти или обиды, слишком много времени прошло, время даже такое съедает и сглаживает, но я остался жив и он — жив, и вот мы встретились, и теперь уже нам от этого не уйти было.

Я. Не знаю. Наверное, перед теми, которые там, в балке. И кто жив остался, а война в нем никак не зарубцуется, вроде девчонки этой, у которой отец не вернулся. И перед твоими тремя сыновьями даже. Так я думаю.

Он вскочил на ноги, сказал сквозь зубы:

О н. Ты моих сыновей не трогай! Ты их лучше не трогай!

А я спросил его:

Я. Они ничего не знают?

Но он уже меня не слышал.

О н. Не трогай лучше их!

Он схватил со стола пустую бутылку из-под пива.

Слушай!.. Никого нет, все на кухне, пусто, перерыв, только ты и я, никто не узнает, я уйду, уеду, только меня и видели, никто никогда не узнает, — ты их лучше не трогай, моих сыновей!..

Я знал, что он может это сделать. Что ж, это я в нем мог понять.

Но я остался сидеть.

Я. Я уже один раз побывал  т а м. Видишь — вернулся.

Он размахнулся и бросил в меня бутылку. Я пригнулся, бутылка пролетела над самой головой, ударилась о штору, плюхнулась в море за парапетом.

Опять у тебя промашка…

Он сел на стул, закрыл руками лицо. Вполне возможно, что он плакал.

Теперь я мог стиснуть ладонью свое совсем сбесившееся сердце. Я налил себе пива и выпил. Потом он поднял голову и, не глядя на меня, спросил:

О н. Что же мне теперь делать, по-твоему?..

Он меня уже спрашивал однажды об этом, спустя месяц или полтора после того, как его увели и он исчез из лагеря. Это была моя первая с ним встреча после того, как его увели.