Джексон – его младший брат, тот мальчик, для которого он вырезал деревянную лошадку. Тот, по кому он так долго грустил. Он ни за что не позволит ему потерять душу, если в его силах этому помешать.
Подумав об этом, я поворачиваюсь к Хадсону. И когда наши взгляды встречаются, понимаю, что он уже принял то, к чему я только подхожу – что вселенная просит нас сделать выбор между узами нашего сопряжения и парнем, которого мы оба любим. Парнем, которого мы потеряем навсегда, если сделаем неправильный выбор.
Само по себе это доказывает, что выбора у нас нет. И, возможно, никогда не было.
–
Хадсон не говорит ничего. А просто кивает и, повернувшись, идет прочь.
Глядя ему вслед, я невольно вспоминаю тот день, когда он сказал мне, что никогда не заставит меня выбирать между ними, потому что знает – я выберу не его.
И только в эту минуту – когда становится ясно, что выбор от меня не зависит, до меня доходит, что я начала надеяться на то, что, возможно, я смогла бы доказать ему, что он не прав. И что я, возможно, все-таки выбрала бы его.
Когда Хадсон уходит, когда он исчезает в коридоре, ведущем к его комнате – той самой, где я должна была провести с ним ночь, – я говорю себе, что это не важно. Ощущение того, что внутри меня что-то рвется, – это всего лишь плод моего воображения.
Я не сплю всю ночь.
Я измучена – и физически, и эмоционально – после всего того, что произошло за последние несколько дней, но мне все равно не удается заснуть. Я лежу без сна, глядя в потолок и думая обо всем том, что может пойти не так в следующие двадцать четыре часа.
И, как будто этого недостаточно, каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встают глаза Джексона, пустые, лишенные души, глядящие на меня, пока он разрывает горло какого-то невинного человека. Или горло Мэйси. Или мое.
Я думала, что это ужасно – снова и снова видеть перед собой гибель Зевьера, но эта неопределенность – неведение относительно того, что произойдет, как это произойдет и когда – еще хуже.
Так что да, мне никак не удается заснуть, хотя я еще никогда так не нуждалась в сне. Сегодня в школу прибудут Сайрус и Далила, а также Эйден и Нури. И я не сомневаюсь, что тогда начнется настоящий дурдом.
И над всем этим висит угроза того, что произойдет, когда церемония выпуска из школы завершится и мы будем держать в руках наши дипломы. Как долго Хадсон сможет оставаться в Кэтмире до того, как его заставят уехать? И как долго Сайрус сможет ошиваться поблизости от кампуса, надеясь поймать его?
Боюсь, хоть до бесконечности, ведь Сайрусу необязательно оставаться здесь самому, ему достаточно иметь неподалеку от Кэтмира Стражей, чтобы те арестовали Хадсона.
И что случится потом? С ним и со мной? Если мы окажемся в тюрьме и застрянем там надолго, то что случится с Джексоном?
Поэтому немудрено, что я не могу спать. У меня вот-вот взорвется мозг.
Мэйси встает около девяти – она ворочалась всю ночь, но все-таки спала – и говорит:
– Пойду приму душ и попытаюсь избавиться от тумана в голове.
Я желаю ей удачи и остаюсь в кровати. Хотя и знаю, что мне тоже нужно встать и хотя бы попытаться решить, что мне надеть под мантию и квадратную шапочку выпускницы. Но вместо этого я трачу пятнадцать минут в попытках обуздать свою тревогу и заставить себя сдвинуться с места.
Это самая настоящая борьба.
Я уже собираюсь встать, когда раздается стук в дверь. У меня екает сердце – может, это Хадсон? Но, когда я наконец открываю дверь – потратив больше минуты на то, чтобы привести волосы в порядок перед зеркалом, – оказывается, что это дядя Финн… с огромным букетом полевых цветов.
– Ух ты! Какие дивные цветы! – говорю я ему, беря их в руки.
– Да, цветы что надо. – Он улыбается и подмигивает мне.
– Большое спасибо, – благодарю его я. – Я правда…
– О нет, Грейс, они не от меня. Они лежали под вашей дверью. Думаю, один вампир хотел сделать тебе сюрприз.
Мои глаза наполняются слезами, потому что… Хадсон. Даже после всего, что произошло, и, несмотря на все, что должно произойти, он принес мне цветы.
Да ладно, какого черта? Я четыре года ждала, когда закончу старшую школу, а теперь, когда время наконец пришло, все идет настолько наперекосяк, что сил нет. Какая жесть.
– О Грейс, не плачь. – Мой дядя обнимает меня, прижимает к себе. – Все утрясется.
Я совсем в этом не уверена, но было бы невежливо говорить ему, что это не так.
– Вообще-то я надеялась, что у меня будет время поговорить с тобой, – говорю я своему дяде и опять сажусь на кровать.
– В самом деле? – Он хватает мой офисный стул, придвигает его и садится напротив меня. – О чем?
– Я хотела тебя поблагодарить.
– Поблагодарить? За что? – На его лице отражается искреннее недоумение, и именно поэтому мой дядя Финн есть и всегда будет самым лучшим опекуном на земле.
