– Это потому, что здешняя тюрьма воплощает в себе и судью, и присяжных, и палача. Наверняка ты понимаешь, как трудно бывает провести настоящий суд в мире сверхъестественных существ – они используют чары, чтобы обойти систему или развалить процесс. Посему эта тюрьма была возведена с использованием непреодолимого проклятия – никто здесь не может обойти систему. И выбраться отсюда можно, только доказав, что ты исправился.
Реми смеется, но в его смехе нет веселья.
– Разумеется, это значит, что сама тюрьма решает,
Колдер кивком показывает на Реми.
– А если тебе настолько не повезло, что ты родился здесь, то твое преступление, по-видимому, состоит в самом твоем появлении на свет – а такой грех не искупишь.
Я ахаю и смотрю на Реми. Теперь понятно, почему он так уверен, что единственное его спасение – это ядовитый цветок.
– Значит, решения принимает тюрьма, – подытоживает Хадсон, и лицо его лишено всякого выражения. – А кто руководит этой тюрьмой?
– В том-то и фишка, – отвечает Реми. – Никто. Считается, что этой тюрьмой управляет древняя магия. Она принимает свои собственные решения и делает что хочет, и, поскольку она лишена человеческих эмоций и побуждений, ее нельзя ни подкупить, ни разозлить. Хотя у меня есть кое-какие подозрения на сей счет.
– Когда меня арестовали, моя мать что-то сказала об искуплении вины, – говорит Флинт. – Я тогда не понял, о чем она говорит, но, должно быть, она хотела сказать мне, чтобы я отправился в этот Каземат.
– Наверняка она не понимала, о чем тебя просит, – объясняет Колдер. – Никто не пожелал бы такого близкому человеку.
– И все же ты делаешь это каждый месяц просто затем, чтобы я мог попасть в Яму. – Реми улыбается ей.
Я впервые вижу на лице Колдер легкое смущение. Но оно быстро проходит.
– Ну мне же все равно нужно наносить на ногти новый лак. Красота требует жертв.
Флинт смотрит на ее ногти, затем на Реми, затем на меня, и я пожимаю плечами. Я стала бы не первым человеком, согласившимся на небольшие мучения ради нового лака на ногтях.
– И как же нам попасть в этот Каземат? – спрашиваю я, испытывая страх и в то же время решимость. Нам нужно добраться до кузнеца, а затем выбраться отсюда. И если путь к нему лежит через Каземат, то я готова. – И сколько времени у нас уйдет на то, чтобы добраться до Ямы?
– Колдер, я точно не помню, какой сегодня день цикла, – говорит Реми. – По-моему, осталось шесть или семь дней…
– Шесть, – отвечает Колдер, крася ногти в черный цвет. Мне совершенно непонятно, откуда у нее лак, но должна сказать, что она наносит его весьма и весьма умело.
– Значит, через шесть дней мы окажемся в Яме? – спрашивает Хадсон.
– Да, если вы каждый вечер будете рисковать нарваться на Каземат.
– Как это – рисковать? – спрашивает Флинт, тоже наблюдающий за тем, как Колдер красит ногти.
– Это как игра в русскую рулетку, – объясняет Реми, шагая к своей койке, после чего его место на моей койке тут же занимает Хадсон. – А Каземат в ней – это пуля в барабане. Если мы решим, что хотим сыграть, то присоединимся, и барабан прокрутится на одно гнездо вниз. Мы можем нарваться на Каземат, а можем и не нарваться. Если мы на него не нарвемся, то все равно окажемся на уровне следующего гнезда и нормально проспим ночь, после чего опять будем играть на следующий день. Если же мы попадем на Каземат, то пройдем сквозь ад, а затем – если у нас хватит духу – продолжим игру на следующий день. Шесть день – это шесть вращений барабана с пулей, потенциально шесть ночей мучений, но затем мы окажемся в Яме.
– У нас хватит духу, – заверяет его Хадсон. – А какой вред они могут нанести нам за одну ночь?
– О, это не физические пытки, – поясняет Колдер. – Каземат не трогает ни одного волоса на твоей голове. Но под конец вы будете молить о пощаде. – Она убирает свой лак для ногтей, подтягивает колени к груди и начинает раскачиваться.
– А что именно делает с тобой этот Каземат? – спрашиваю я, боясь услышать ответ.
– Он заставляет тебя переживать худшие твои поступки снова и снова, пока не удостоверится, что ты искупил вину. Это продолжается дни, месяцы, годы. – Лицо Реми мрачно. – Люди сходят от этого с ума – иногда в первую же ночь, иногда через несколько месяцев. Все зависит от человека.
– И от его преступлений, – напоминает ему Колдер.
– И от его преступлений, – соглашается Реми. – Так что думаю, вам надо будет спросить себя: что представляют собой самые дурные поступки, которые вы совершали?
Вопрос Реми повисает в воздухе и, кажется, продолжает висеть целую вечность, становясь все больше, пока я не чувствую, что только о нем и могу думать. Как и любой из нас.
Первым начинает двигаться Флинт. Встав, он принимается ходить взад и вперед, и по его лицу видно, что он сам не свой.
