Лицо Хадсона остается невозмутимым, он и бровью не ведет, но я держу его за руку и чувствую, что он дрожит.
Я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он смотрит прямо перед собой, и я знаю – он снова и снова возвращается мыслями к дням и неделям в Кэтмире перед тем, как Джексон убил его. Я знаю, что тогда он считал, что поступает правильно, но также знаю, как он теперь страдает от своих ошибок. И мысль о том, что эта тюрьма будет сыпать соль на его раны каждую ночь, кажется мне невероятно жестокой.
– А что, если ты не хочешь играть? – отрывисто спрашиваю я. – Что, если ты не хочешь рисковать нарваться на Каземат?
– Тюрьма не совсем уж жестока, – отвечает Реми. – В таком случае ты просто выпадаешь из прокручивания барабана с пулей. И остаешься на месте. Ты можешь не попадать в Яму хоть полгода. Или год. Или вообще сколько угодно долго. Но если ты не пытаешься искупить свою вину в Каземате…
– То у тебя не будет возможности выйти отсюда, – договариваю я.
– Вот именно.
– Фантастика, – ворчит Флинт, продолжая ходить взад и вперед все с тем же напряженным лицом.
– Итак, мы уже знаем, что у нас недостаточно ядовитых цветов, чтобы вытащить отсюда всех, и нам надо ждать шесть дней, прежде чем мы сможем добраться до кузнеца, – проговариваю я имеющуюся у нас информацию, чтобы можно было составить план действий – и чтобы избежать стресса по поводу моих собственных «преступлений»! Хотя я не пользовалась даром убеждения, чтобы вынуждать людей убивать друг друга, но я могла бы более решительно противостоять стремлению Джексона схватиться с Неубиваемым Зверем, и тогда Зевьер бы не погиб. Мне не хочется даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы переживать это заново.
Но если мы это сделаем, мне придется пережить это вновь. Пока тюрьма не решит, что я искупила свои прегрешения в достаточной мере для того, чтобы отпустить меня… или пока мы сами не отыщем способ выбраться из нее.
Как и сказал Флинт, это фантастика.
– Спрашиваю из любопытства, – говорю я, вспоминая все, что сказали мне Реми и Колдер. – Каковы шансы на то, что через шесть дней мы доберемся до Ямы и тюрьма решит, что мы искупили наши грехи, и просто отпустит нас?
– Ноль, – отвечают они одновременно.
– В самом деле? Даже если мы будем оказываться в этом Каземате каждую ночь? Тюрьма все равно не отпустит нас?
– Мы не сможем попадать в Каземат каждую ночь, – говорит Реми. – Так не бывает. Я как-то слышал, как один из тюремщиков говорил, что прежде любой арестант мог получать Каземат или делать паузу по желанию. Однако шли века, и тюрьма переполнилась, так что теперь мы играем в эту русскую рулетку, чтобы определить, кому Каземат достанется в эту ночь. И я не знаю, в этом ли дело или просто в том, что эта гребаная тюрьма изначально устроена таким образом, но искупление грехов – это туфта. За семнадцать лет, что я здесь нахожусь, я ни разу не видел, чтобы здешние пытки исправили хоть кого-то из заключенных.
Это пугающая мысль, и я вижу, что это осознают все.
В конце концов возникшее молчание прерывает Колдер.
– К тому же, если бы мы получали Каземат каждую ночь… Никто не может выдержать то, что делает Каземат – особенно если это происходит без перерыва.
– Значит, мы не попадем туда все шесть раз, – говорю я, пытаясь изобразить оптимизм. – Но мы же можем сделать это два или три раза, не так ли?
– Даже одного такого раза хватит на всю жизнь, – отвечает Колдер, и голос ее звучит… безжизненно. Как будто она тоже сама не своя и пытается что-то с этим сделать.
– Но, кажется, Реми сказал, что вы двое попадаете туда раз в месяц, он вроде бы назвал это ходкой? – спрашиваю я.
– Так оно и есть, – подтверждает Реми и подмигивает Колдер. – Как же иначе. Больше всего Колдер нравится лак для ногтей.
Я хочу спросить, не нюхает ли она его, потому что кто же по доброй воле предпочтет пытки их отсутствию? Но тут у меня екает сердце. Не оказывается ли «пауза», о которой толковал Реми, еще хуже, чем Каземат?
Моя тревога выходит из-под контроля. Во мне нарастает паника, и я нагибаюсь, начинаю разуваться, но затем понимаю, что прикосновение гладкого холодного металлического пола к моим ногам никак не поможет успокоиться.
Я не могу набрать в легкие воздух, не могу думать. Надо бы попытаться назвать предметы в комнате, но вокруг ничего нет, и все здесь устроено как раз таким образом, чтобы вызывать у меня острейшую тревогу. Я стискиваю простыню, комкаю ее в руках и пытаюсь сосредоточиться на текстуре ткани. Но она тонкая, и я только еще острее осознаю, что мы находимся в тюрьме.
Я начинаю считать в обратном порядке, мое сердце бьется так, будто вот-вот разорвется, но тут ко мне подсаживается Хадсон, касается моей руки, чтобы вернуть меня к реальности… к себе.
Пару минут мне приходится нелегко, но он словно инстинктивно знает, что надо делать, чтобы мне стало лучше. Он не торопит меня, не пытается со мной говорить, а просто остается рядом. И в конце концов я снова обретаю способность дышать.
– Прости, – говорю я ему, когда наконец прихожу в норму.
Его смех мрачен, и слушать его тяжело.
