Желание полностью

– Никаких укусов, – сонно говорит Флинт, что, видимо, означает, что он все-таки не спит. – Я хочу сказать, если у меня не будет возможности наблюдать. Тогда ты, Хадсон, можешь не стесняться и кусать ее сколько хочешь.

– Ты такой извращенец, – поддразниваю его я.

– А как иначе? – шутит он. – К тому же именно таким я нравлюсь тебе.

Хадсон издает негромкое ворчание, но без злости, и, судя по короткому смешку, Флинт это понимает.

– Мы выберемся отсюда, – шепчет Хадсон мне на ухо, и это звучит как клятва. – И тогда я точно не ограничусь сокрушением костей Сайруса в пыль.

Больше он ничего не говорит, и я тоже. Вместо разговора я прижимаюсь к нему еще крепче и наконец поддаюсь изнеможению, которое владеет мною все последние дни. Не знаю, как долго мы спим, но я не просыпаюсь, пока не сваливаюсь на пол, больно ударившись о него.

Землетрясение, думаю я, потому что можно вывезти девушку из Калифорнии, но нельзя вывести Калифорнию из девушки.

Но все ходит ходуном еще хуже, чем при землетрясении – это доходит до меня, когда Колдер вопит:

– Надо убрать кровати! – причем вопит так истошно, будто от этого зависит ее жизнь.

– Мы проспали, – кричит Реми и, подбежав к цепи, висящей позади наклонного ствола, по которому мы попали в камеру, так быстро дергает за нее, что Флинт едва успевает вскочить со своей койки.

– Что это? – спрашиваю я, с трудом встав на колени. Но пол продолжает трястись так сильно, что подняться, кажется, будет невозможно.

Койки убираются в стены, и Хадсон гаркает:

– Дай мне руку.

Одной ногой он упирается, одновременно протягивая мне руку, но, прежде чем я успеваю схватиться за нее, камера начинает вращаться. Секунды три все идет не так уж плохо, но затем словно включается какой-то рубильник, и скорость вращения вмиг возрастает.

Центробежная сила отрывает меня от пола и впечатывает в стену, пока камера вращается все быстрее, быстрее, так что в конце концов я даже не могу отлепить руку от стены.

Колдер рядом со мной смеется, как будто она катается на каком-то аттракционе в Диснейленде, но моему желудку это не по вкусу, и, кажется, меня сейчас стошнит той курицей, которую я ела на ужин.

Когда мне начинает казаться, что меня и правда вот-вот вырвет, вращение мало-помалу прекращается. Я соскальзываю вниз по стене, и я еще никогда так не радовалась тому, что мои ноги касаются пола. Но когда камера останавливается, я вижу, что все двадцать четыре точки на таймере одновременно начинают светиться красным светом – как и точечные светильники на потолке.

Колдер перестает смеяться и бормочет:

– Вот черт.

И тут я понимаю.

Нам предстоит Каземат.

Реми берет меня за руку.

– И что будет теперь? – спрашиваю я, но получаю ответ еще до того, как Реми произносит хотя бы одно слово.

У Хадсона закатываются глаза, и он валится на пол.

Я кричу, легко вырываю руку из хватки Реми и со всех ног несусь к Хадсону.

– О боже, Хадсон, Хадсон! – Я поворачиваюсь к Реми, хочу спросить, в чем дело, и тут вижу, что Колдер и Флинт тоже вырубились и лежат на полу.

У меня холодеет кровь.

– Значит, вот что делает Каземат? – шепчу я.

– Да. – Он пожимает плечами. – Но ты не переживай. Они в порядке.

– Они без сознания. Как они могут быть в порядке? – Я щупаю пульс Хадсона.

– Им лучше быть в отключке, чем бодрствовать. – Он подходит к цепи, дергает ее, и койки опять отделяются от стен. – Ни к чему быть в сознании, когда с тобой происходит такое.

– Неужели все действительно так плохо? – спрашиваю я, провожу ладонью по лицу Хадсона, затем наклоняюсь над Флинтом, затем над Колдер.

Реми прав. Они все дышат ровно.

– Не просто плохо, а очень плохо, – отвечает Реми и, подняв Колдер с пола, укладывает ее на койку.

– Что мы можем сделать, чтобы им помочь?

– Ничего. Остается только ждать, – отвечает он, накрывая Колдер простыней и одеялом. – Каземат отпустит их… когда будет готов.

Я молча смотрю, как он укладывает на койки сначала Хадсона, потом Флинта и при этом даже не потеет. Когда все трое уложены – и после того, как я удостоверяюсь еще раз, что с ними все нормально, – я задаю Реми тот вопрос, который занимал меня с того момента, когда до меня дошло, что происходит с остальными.

– Что-то я не пойму, – говорю я, когда он растягивается на своей койке с потрепанной книгой в руках.

– Почему Каземат не подействовал и на меня? – Я думаю о том, как жестоко страдают сейчас Хадсон, Флинт и Колдер, меж тем как сама я чувствую себя прекрасно, и меня охватывает чувство вины. Это неправильно. – Почему Колдер, Флинт и…

– Хадсон? – Реми поднимает бровь. – Ведь на самом деле тебе хочется спросить о нем, да?

– Ему пришлось тяжело, – говорю я ему. – То, что ему приходится переживать…

– Он либо выдержит это, либо нет. Ни ты, ни я ничего не можем с этим сделать.

– Почему не можем? Можем, – не соглашаюсь я. – Ведь Каземат почему-то не подействовал на меня, значит, он мог и их обойти стороной.

– Он не обошел тебя стороной. Это сделал я.