Я смеюсь, потому что со стороны Хадсона это просто смешно. Что бы в обмен на тако ни рассчитывал получить от меня Реми, это определенно не то, о чем думает Хадсон.
– Как насчет трех? – спрашиваю я, прибавив шагу, чтобы догнать его.
На это уходит несколько минут – похоже, сверхъестественные существа любят тако не меньше, чем девушки из Южной Калифорнии, – но в конце концов мы все-таки располагаемся за столом для пикника и начинаем уплетать одни из самых вкусных тако с жареным мясом, которые я когда-либо ела. Даже у Хадсона проснулся аппетит – он купил целый термос крови в соседнем лотке.
Но Хадсон почти не обращает внимания на свою пищу. Вместо этого он смотрит, как ем я, с широкой улыбкой на лице – хотя сам он не употребляет обычную еду, он явно получает немалое удовольствие, наблюдая за тем, как ем я. Когда наш обед наконец заканчивается, он поворачивается к Реми.
– Поскольку от твоего приятеля-тролля толку было мало, то я спрошу тебя. Ты уже что-то видел в своих снах?
Реми качает головой.
– Только то, что все будет зависеть от Грейс.
Я подавляю страх, растущий в груди, боясь, как бы не выблевать съеденное. Если план Реми состоит в том, чтобы во всем положиться на меня и ожидать, что я всех спасу… то мы обречены.
– А что именно ты видишь? – спрашивает Хадсон, беря меня за руку.
Реми подается вперед, сложив руки на груди.
– Как я уже говорил, нам понадобятся деньги и большое везение.
– По-моему, это не очень-то внятный план, – говорит Колдер, впервые по-настоящему вступив в разговор. Как будто сейчас она в кои-то веки начала думать не только о себе. – Если учесть, что нам нужно вытащить отсюда шестерых человек.
– Знаю. – Реми качает головой. – Но у нас есть три цветка, так что нам надо придумать способ вытащить не шестерых человек, а только трех. Ясное дело, один цветок должен достаться кузнецу, ведь его-то тюрьма точно будет готова выпустить из своих когтей только в том случае, если у нее не будет выбора. Мои видения из раза в раз показывают мне одно и то же – сам я выберусь отсюда при помощи цветка. Но для всех остальных должен быть другой путь. – Радужки его глаз снова начинают вихриться подобно тому, как клубится дым. – Иногда я вижу, как вы сбегаете отсюда, а иногда нет. – Его глаза снова обретают свой обычный травянисто-зеленый цвет, и он продолжает: – Так что нам точно надо что-то сделать, и исход этого еще не определен.
– Может быть, они уже достаточно искупили свою вину, – говорит Колдер. – Может быть, именно так отсюда выйдут Хадсон и Флинт. А последний цветок возьмет себе Грейс.
– А как же ты? – спрашиваю я.
– Может, у меня это была просто несбыточная мечта. Может, тюрьма не может допустить, чтобы я из нее куда-то ушла. – Она изображает на лице широкую улыбку и игриво встряхивает волосами – так игриво, что с заднего стола раздается восхищенный свист. – Я хочу сказать – стала бы ты отказываться от всего этого, если бы это не было необходимостью?
– Без тебя мы не уйдем, – говорю я, и Реми тут же поддерживает меня.
– Что ж, тогда давайте сделаем то, что сможем, – предлагает Хадсон. – У нас есть десять с половиной часов до того, как все полетит к чертям, так что давайте будем решать проблему. Каким станет наш следующий ход?
– Кузнец, – отвечает Флинт. – Правильно? Ведь наши планы будут зависеть от того, сможем ли мы убедить его бежать с нами или нет. Так что давайте уговорим его, прежде чем беспокоиться обо всем остальном.
Он прав. Этот ход напрашивается сам собой. Поэтому, выбросив образовавшийся после нашего обеда мусор, мы вслед за Реми выходим на улицу, запруженную народом.
Вскоре он сворачивает в узкий темный переулок и ведет нас мимо двух огромных вендиго. Я ожидаю, что они остановят нас, но один из них кивает, а второй гладит Реми по голове. И я снова вспоминаю, что эти малые – эти существа – воспитали Реми после того, как умерла его мать, когда ему было пять лет. Это место является для него не только тюрьмой, но и домом.
И невольно я начинаю гадать, каково это – понимать, что, уйдя, он никогда больше не увидит этих людей, хотя некоторые из них практически заменили ему семью.
Несколько дней назад Колдер сказала одну вещь, которую я поняла в Кэтмире – то, что тем, кто ты есть, тебя делает не только та семья, в которой ты родился, но и та семья, которую создаешь ты сам. Часто именно последняя помогает тебе наполнять ветром паруса в солнечные дни и предоставляет тебе надежную гавань, когда на море бушует шторм.
Ужасно, если тебе приходится отказаться от всего этого ради возможности начать жить по-настоящему.
Мы делаем еще два поворота, пока вокруг нас грохочет что-то похожее на гром. Я хочу спросить Реми, что это, но он быстро идет вперед, и я понимаю, что мне, вероятно, не следует его отвлекать. К тому же, если честно, я совсем не уверена, что мне действительно хочется это знать.
