Фонарей здесь нет, и я стараюсь не психовать из-за темноты. Остается успокаивать себя мыслями о том, что Хадсон и Флинт неплохо видят даже в темноте, но поскольку оба они не в форме, я очень надеюсь на то, что Реми знает, что делает.
Наконец мы доходим до конца переулка, и Реми нажимает на кнопки панели управлении. Это кажется странным, поскольку мы стоим перед кирпичной стеной без окон и дверей – ничего, кроме этого чудного интеркома, висящего прямо на кирпичах.
– Назовите свое имя и цель своего визита, – говорит из динамика громкий четкий голос.
– Ты знаешь, кто я, и, если твоя сеть не дала сбой, тебе наверняка известно, зачем мы здесь.
На том конце слышится смех.
– У вас достаточно средств?
– Ты что, хочешь сказать, что не слышал о пролившемся на нас золотом дожде? – В его тоне звучит явная насмешка, но тюремщик – или кто там сидит на другом конце – только фыркает.
Это еще раз напоминает мне о том, что к Реми здесь относятся не так, как к остальным. За те шесть дней, что мы находимся в этой тюрьме, я уже видела достаточно, чтобы понимать: если бы над этими вендиго так насмехался кто-то другой, то у него бы уже было вырвано горло или по меньшей мере оторвана рука или нога. Но Реми получает в ответ только смех. Странно осознавать, что по-своему эти малые любят его.
– Он сейчас занят, – говорит тюремщик. – Приходи позже.
– У меня осталось четыре часа, и он это знает. Так что не может быть никакого
С Хароном? Я смотрю на Хадсона, чтобы проверить, что думает об этом имени он, и в тусклом свете вижу, что на его лице написано такое же недоумение, какое испытываю я сама.
– Его зовут, как того Харона? Перевозчика душ умерших через реку Стикс? – спрашиваю я. Я хочу сказать, что эта отсылка к греческой мифологии кажется большой натяжкой, но ведь сейчас я стою в переулке с вампиром, драконом, ведьмаком, великаном и мантикорой. От моей старой реальности не осталось и следа.
– Черт возьми, нет, – со смехом отвечает Реми. – Он сам дал себе это имя, и это говорит о нем все, что нужно знать.
Это точно. Если хочешь сделать себе имя, то разве не лучше выбрать что-нибудь менее мрачное, чем Харон, перевозчик Аида?
Несколько нескончаемых секунд ничего не происходит. Никакого ответа, никакого треска, доносящегося из интеркома, вообще ничего. А затем, когда я совсем этого не ожидаю, слышится гулкий рокочущий звук.
– Что это? – спрашиваю я, инстинктивно придвинувшись поближе к Хадсону. Он улыбается мне такой широкой улыбкой, словно я только что преподнесла ему лучший рождественский подарок, и обнимает меня за плечи той рукой, в которой он не держит несколько мешков с деньгами.
– Все путем, – говорит он и кивком показывает на стену. – Посмотри.
Я смотрю туда, куда смотрит он, и с изумлением вижу, как кирпичная стена расходится в стороны и перед нами открывается ярко освещенный коридор, который патрулируют три огромнейших вендиго.
Реми проходит вперед и начинает разговаривать с ними, все так же сжимая в руках мешки с деньгами. Кузнец за моей спиной издает раскатистое ворчание, почти такое же громкое, как и звук, производимый шестеренками раздвигающейся стены, и его реакция меня не удивляет. Я пробыла здесь всего лишь шесть дней, и мне уже яснее ясного, что я не хотела бы иметь вообще никаких дел с этими вендиго. А он томится здесь целую тысячу лет.
– Все нормально, – говорит Флинт, успокаивая его… и всех нас. – У Реми все под контролем.
– Верно, – соглашается Хадсон, и, когда мешки с деньгами перекочевывают в руки вендиго, я чувствую, как он расслабляется рядом со мной.
Он смотрит на меня – на мою обнаженную руку.
– Мне нравится то, что ты сделала со своей робой, – поддразнивает меня он.
В обычных обстоятельствах я бы легко ткнула его локтем в ребра, но сейчас он так искалечен, что я боюсь даже касаться его, так что я просто смотрю на него, закатив глаза.
Его улыбка становится мягче, он наклоняется ко мне и тихо шепчет мне на ухо:
– А твоя новая тату нравится мне еще больше.
От этого шепота и его слов по моему телу пробегает дрожь.
– В самом деле?
– Да. – На этот раз его губы оказываются совсем близко от моего уха, они касаются чувствительной кожи моей мочки, и его теплое дыхание воспламеняет все нервные окончания, которые у меня есть. – Она очень сексуальная.
– Это ты очень сексуальный.
Эти слова вырываются у меня невольно. Но я не жалею о них, потому что его избитое лицо проясняется, сияет, как фейерверки, которые запускают четвертого июля.
Он обвивает рукой мою талию, затем прижимает мою спину к своей груди. Это хорошо, так хорошо. Он такой теплый, такой надежный и чертовски сексуальный. Его смех щекочет мое ухо, и он шепчет:
– А у тебя случайно не появились и другие татуировки, о которых мне следовало бы знать, а?
– Другие татуировки? – Я поворачиваюсь к нему и вижу лукавый блеск в его глазах, все еще распухших, но уже приходящих в норму. – Какие, например?
