– Я справлюсь, – говорит Хадсон ему… и мне. – В тот день, когда меня смогут побить два великана, я дам им вырвать мои клыки.
– Это плохая идея, – говорю я им.
– Очень плохая идея, – вступает в разговор Флинт.
– Верно, но на данном этапе хороших идей просто нет… – Реми возвращается к Харону. – Дай мне слово, и мы заключим сделку.
На что Харон отвечает:
– Мое слово нерушимо.
Они пожимают друг другу руки, я делаю долгий выдох и закрываю глаза. Мне нужна минута, чтобы успокоиться и собраться, после чего мы с Хадсоном сможем решить, что нам делать.
Но тут я вдруг слышу многоголосые крики и чувствую запахи жареного мяса и попкорна.
А затем кто-то дергает сзади мою тюремную робу, и, открыв глаза, я обнаруживаю, что падаю вниз, в центр огромной арены.
Мне еще никогда так не хотелось превратиться в горгулью, как хочется сейчас. Не только из-за всех тех классных вещей, которые я в таком случае смогла бы сделать, чтобы выбраться из этой каши, а еще и потому, что в эту минуту мне совершенно необходимы крылья… иначе я вот-вот переломаю себе все кости.
Все. Кости. До. Одной.
И я ничего не могу с этим поделать – только закрыть глаза и ждать смерти.
Помню, как-то раз я читала, что убивает не падение, а отскок. Если твой парашют не раскроется и ты с размаху ударишься о землю, то ты должна вонзиться в нее. Ты все себе переломаешь, но если при приземлении ты не подскочишь, то есть вероятность, что ты останешься жива.
Поверить не могу, что я погибну от отскока – и притом по милости мерзкого бессмертного десятилетнего сопляка. Не так я рассчитывала завершить семидневное пребывание в тюрьме, но ничего не попишешь.
Я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы это произошло быстро…
Однако Хадсон переносится быстрее, чем когда-либо, и, прежде чем я ударяюсь о землю, он оказывается там и подхватывает меня.
– Парашюты переоценены, – говорит он с задиристой ухмылкой. Но произносит он это немного невнятно и дрожит, когда ставит меня на землю.
Перенос отнял у него много сил, но он быстро мобилизуется.
– Думаю, ты порвал себе селезенку, когда провернул этот трюк в духе Супермена. – Я обвиваю рукой его талию, чтобы поддержать, пока он восстанавливает дыхание. Я знаю, мне надо его поблагодарить, но я слишком напугана, мне страшно, что он потратил слишком много сил на то, чтобы поймать меня.
– Селезенки тоже переоценены. – Он подмигивает мне.
– Что будем делать? – спрашиваю я.
Но прежде, чем он успевает ответить, через ограду перепрыгивают два великана – Мазур и Эфес. Когда они приземляются, сотрясается вся арена.
И я… в общем-то жалею о том, что Хадсон не дал мне упасть. Это была бы мучительная смерть, но она по крайней мере была бы быстрой. Думаю, теперь это максимум того, на что мы можем надеяться.
– Что мы предпочтем: быструю смерть или медленную и мучительную? – спрашиваю я Хадсона и по его уверенной улыбке вижу – он думает, что я пошутила. Но я не шучу.
– Нам надо их измотать, – говорит он, и да, это можно было бы счесть каким-никаким планом, если бы Хадсон только что не побил всех обитателей этой тюрьмы, а я бы не была обыкновенным человеком малого росточка.
Я оглядываю арену, ища место, где можно было бы спрятаться, пока мы не придумаем план получше, но вижу, что такого места тут нет. Вокруг только открытое пространство.
А еще я вижу, что мы находимся не на настоящей арене – да, тут есть зрители, сидящие на отгороженных канатами трибунах с пивом и попкорном в руках, но на этом сходство заканчивается. Это бальный зал – с богатыми шторами, роскошным ковром и затейливыми белыми люстрами, которые заблаговременно подвязали, чтобы в центре зала могли сражаться великаны.
Я не понимаю, что происходит – как все эти люди узнали о том, что они могут прийти сюда? И каким образом Харон мог успеть приготовить этот бальный зал для проведения схватки, если он понятия не имел, что она вообще состоится?
А что, если имел?
Что, если он все время знал? Но если да, то каким образом он мог это узнать?
Прежде чем мне удается найти ответ на этот вопрос, над нашими головами звучит голос Харона, приветствующего зрителей, пришедших на очередное представление «Битвы гигантов».
Великаны стоят в центре зала, играя мускулами на потеху зрителям и размахивая руками, пока Харон зачитывает их рост и вес. Рост Мазура составляет двадцать два фута при весе чуть более тысячи фунтов, а рост Эфеса равен двадцати футам, и он стройнее – весу в нем семьсот пятьдесят фунтов.
– Это что-то вроде боксерского матча, – говорит Хадсон.
– Нет, это не боксерский матч, – возражаю я, когда до меня наконец доходит правда. – Это Колизей, а мы с тобой – гладиаторы, которых скармливают львам.
– Ни за что не поверю, что он проделывает это в первый раз, – цедит Хадсон сквозь зубы, и в глазах его я вижу разгорающийся гнев.
