– Вы с ней в детстве дружили?
– Линда на одиннадцать лет старше меня, поэтому она после школы заботилась обо мне и наших сестрах. А когда ей было девятнадцать, уехала из родительского дома, и после этого я долго не виделся с ней. Но она писала мне. Мне всегда нравились ее письма. А когда мы с твоей мамой поженились, она пару раз приезжала к нам в гости.
Таких длинных речей папа при мне еще никогда не произносил, и я опешила.
– Я помню, как она приезжала всего один раз, когда я была еще маленькой.
– Ей было непросто вырваться. А после переезда в Окракоук возможностей стало еще меньше.
Я внимательно посмотрела на него.
– У тебя правда все хорошо, папа?
Он долго думал, прежде чем ответить.
– Просто грустно, вот и все. Из-за тебя и всей нашей семьи.
Я понимала, что он просто честен со мной, но, как и мамины, его слова больно ранили меня.
– Мне очень жаль, я всеми силами стараюсь загладить вину.
– Знаю, что стараешься.
Я сглотнула.
– Ты все еще любишь меня?
Он впервые посмотрел мне в глаза, его удивление было неподдельным.
– И всегда буду любить. Ты всегда останешься моей девочкой.
Оглянувшись через плечо, я увидела, что мама с тетей по-прежнему разговаривают, сидя за столом.
– По-моему, мама волнуется за меня.
Он вновь отвернулся.
– Никто из нас не желал тебе такой участи.
Мы еще посидели молча, потом папа поднялся и ушел за еще одной чашкой кофе, оставив меня наедине со своими мыслями.
Позднее, тем же вечером, после того как родители уехали в отель, я засиделась в гостиной вместе с тетей. Ужин прошел в атмосфере неловкости, замечания о погоде чередовались с длинными паузами. Тетя Линда мелкими глотками попивала чай, устроившись в качалке, а я вытянулась на диване, сунув ступни под подушку.
– Они как будто даже не рады видеть меня.
– Они рады, – возразила она. – Просто видеть тебя оказалось тяжелее, чем они думали.
– Почему?
– Потому что ты уже не та девочка, которая уехала от них в ноябре.
– Та же самая, какая же еще? – Но не успев договорить, я поняла, что это неправда. – И даже снимки мои смотреть не хотят, – добавила я.
Тетя Линда отставила чашку на стол.
– Я не рассказывала тебе, как в то время, когда я работала с такими же девушками, как ты, мы обустроили у нас комнату для рисования? С акварельными красками? Там было большое окно, выходящее в сад, и почти все девушки за время пребывания у нас пробовали рисовать. Некоторые даже пристрастились, и, когда родители навещали их, многие хотели показать им свои рисунки. А родители отказывались смотреть гораздо чаще, чем соглашались.
– Почему?
– Потому что боялись увидеть отражение художницы вместо собственного.
Больше она ничего не добавила, а я той же ночью, обнимая в постели Мэгги-мишку, задумалась над ее словами. Мне представились беременные девчонки в светлой просторной комнате монастыря, за окном которой разрослись полевые цветы. Я думала о том, что они чувствовали, когда брались за кисть, набирали на нее краску и творили чудо на белом листе, и пусть даже всего на миг ощущали себя такими же, как другие сверстницы, не обремененными былыми ошибками. И я поняла, что они испытывали те же чувства, что и я, когда смотрела в объектив, находила и создавала красоту, озаряющую даже самое мрачное время.
Тогда-то я и поняла, что пыталась объяснить мне тетя, и вместе с тем осознала, что родители по-прежнему любят меня. Я понимала, что они желают мне только добра – и сейчас, и в будущем. Но они хотят видеть на снимках отражения своих чувств, а не моих. Хотят, чтобы я воспринимала саму себя точно так же, как они.
Мои родители, как я поняла, хотели увидеть разочарование.
Это озарение не помогло мне воспрянуть духом, разве что понять, из чего исходят в своем отношении ко мне родители. Откровенно говоря, я тоже разочаровалась в себе, но старалась держать это чувство в дальнем уголке сознания, потому что мне было некогда заниматься самобичеванием так, как я делала раньше. Да я этого и не хотела. Для моих родителей почти все, что я делала, коренилось в моей оплошности. И каждый раз, когда за столом оставалось пустое место, когда они проходили мимо моей незанятой комнаты, получали копии табелей с оценками, которые я зарабатывала на другом конце страны, им приходилось вспоминать о том, что я временно оторвана от семьи и вдобавок вдребезги разбила иллюзии, что я, как выразился папа, по-прежнему их девочка.
Их приезд не изменил положения к лучшему. Суббота прошла почти так же, как предыдущий день, только Брайс не приходил. Мы снова осматривали деревню, и родителям было так же скучно, как я и ожидала. Я легла вздремнуть, и хотя ребенок начал толкаться, едва я сменила позу, я постаралась скрыть это от родителей. Читала и делала домашние задания я у себя в комнате, закрыв дверь. И не вылезала из самых мешковатых толстовок и куртки, делая вид, будто я ничуть не изменилась.
