— Вы что, не знаете? — произнесла Алария, тяжело дыша, словно от злости или от сильного волнения. Ее темные глаза гневно сверкали, и на миг Вейдеру вновь показалось, что он на Корусканте и его Падмэ, рассказывая об очередном заседании в сенате, негодует и мечет громы и молнии, припоминая упрямство и глупость сенаторов, споривших с нею.
— Не знаю чего? — сухо поинтересовался Вейдер.
— Сарлакк вас сожри, да об этом знает вся галактика! — злобно выругалась девушка, стискивая в бессильной злобе кулаки. — Для вас же не секрет, что это тело, эта кожа, эти руки, волосы, глаза — это клон! Малакор вырастил это тело искусственно, в лабораториях Дарта Берта! Если бы я… я заняла чужое тело, клон вышел бы безумным! Энакин, — тихо и жалобно позвала Алария, гладя в лицо Вейдера глазами, полными слез, и несмело ступая к нему, отшатнувшемуся невольно от наступающего на него призрака. — Это же я, Падмэ. Поэтому я и пришла к тебе. К кому мне еще было обратиться за помощью, Энакин?
Вмиг огни Корусканта и его живое дыхание лавиной накрыли Вейдера, и он ощутил себя Энакином, молодым человеком, к которому из вечерней темноты несмело ступает его прошлое.
Падмэ не постарела ни на день. Она была такой, какой он ее помнил, такой, какую он призывал долгие годы.
А он… он был таким, каким никогда не хотел бы появиться перед нею.
Постаревшим, налитым Темнотой, с лицом, словно вырубленным тьмой из самого твердого камня.
В доспехах ситха, которые он надел сразу после ее смерти.
Где ты разглядела Энакина, женщина?
Он умер вместе с тобой. В один день.
Дарт Вейдер свысока смотрел в темные умоляющие глаза Падмэ, и не чувствовал ничего. Как странно.
Она шагнула к нему еще ближе, и ее рука, пахнущая растерзанной недавно живой зеленью, несмело коснулась его щеки.
Никогда Падмэ не касалась этих суровых черт, неулыбчивых губ, жестко изломанных бровей, никогда не смотрела с нежностью и любовью в эти страшные глаза.
Впрочем, и теперь ей не удалось, как бы она не старалась придать своим глазам выражение тревожное и ласковое. Сквозь тонкий налет этих чувств неумолимо проглядывала ложь, притворство, и Вейдер, глядя на ее улыбку, понимал что Падмэ вернулась не к нему.
— Это же я, — шептала она, гладя его суровое лицо, прикасаясь к его молчаливым губам, и ее темные глаза, умоляюще всматриваясь в его — холодные и безразличные, — таяли крупными каплями слез. — Как же ты изменился, мой Энакин… Великий Ситх… самый великий из всех существующих… Даже сейчас ты красив, несмотря на свою суровость, несмотря на свои шрамы и годы, изменившие тебя. Я следила за тобой, я ловила каждую весть о тебе и поражалась тому, сколько силы и упорства заключено в тебе… Я почти привыкла к твоему новому имени — Дарт Вейдер, — и почти… почти полюбила тебя, нового, незнакомого мне… Я пришла к тебе! Неужели же ты не узнал меня? Я же чувствую, что узнал! Ты столько раз прикасался ко мне, ты так тщательно искал, что убрали, что оставили там, в темноте, что не увидел самого главного: не убрали, Энакин. Добавили. Сила, Энакин. Малакор дал мне Силу. Когда-то давно я была Падмэ, и ты называл меня душистым лотосом. Но Сила изменила меня — как и тебя, впрочем. Поэтому теперь я, как и ты, ношу другое имя.
— Вот как, — произнес он сухо, рассматривая тихо рыдающую Падмэ, и его металлические пальцы, поймав ее тонкую руку, отвели, отстранили ее от своей щеки. Ее ненастоящие ласки стали ему невыносимы; черт, но как они похожи на те, которые она дарила ему тогда, когда они были молоды и влюблены!
— Ты не веришь мне, Энакин? Ты думаешь, это не я? — шептала она, делая шаг ему навстречу и пытаясь обвить руками его широкие плечи, положить ладони на натертые до блеска черные пластины, но он поймал и вторую ее руку, не позволяя прикоснуться к себе. — Ты думаешь, я лгу? Вовсе нет. Я могу рассказать тебе тысячи мелочей, которые знали только мы с тобой. Я могу сказать, когда я впервые сказала "люблю". Это было тогда, когда нас везли на арену, на растерзание диким зверям, на потеху публике. Никто не мог этого знать, ведь никто этого не слышал. Я сказала это тебе. Помнишь?
— Помню, — Вейдер усмехнулся и силой принудил девушку опустить цепляющиеся за него руки. — Вот как! Падмэ Амидала Наберрие, кто бы мог подумать.
В ее имени, которое он произнес, не было больше музыки, голос его был холоден, насмешлив и отстранен, словно он говорил с кем-то другим, неважным, серым, безликим, обсуждая какие-то повседневные рутинные вопросы.
— Ты — и Сила. Ты — и Повелители Ужаса, — продолжил он, пристально разглядывая несчастное личико, подрагивающие от еле сдерживаемых рыданий губы, и в его глазах разгорелись жестокие насмешливые искры. — Когда-то от одной мысли о том, что я стал ситхом, ты предпочла умереть, не в силах простить мне предательства. Теперь, сама переступив эту же границу, ты живешь; а как же идеалы демократии?
