Дарт Вейдер издевался; и Алария не могла не понять этого, не могла не услышать насмешки в его словах. И этот смех, таящийся в его груди, собирающийся в морщинах на его таком знакомом, но постаревшем за годы их разлуки, лице, острыми иглами плавающий в его выцветших жестоких глазах, когда-то смотревших на нее с обожанием, привели ее в бешенство.
— Об идеалах демократии быстро и легко забываешь, — сверкая мгновенно высохшими злыми глазами, прорычала она яростно, вырывая свои ладони из его удерживающих рук, — когда изо дня в день умираешь от голода, жажды и думаешь только о мучительной боли, которая наполняет твое тело каждый миг! Когда влачишь жалкое существование в забытой всеми каменной адской пустыне, борясь за выживание, судьбы мира беспокоят меньше всего. Тогда, двадцать пять лет назад, я этого не понимала. Я была далека, слишком далека от настоящего, я находилась в идеальных условиях. Меня охраняли; оберегали. Вся моя жизнь представлялась мне чередой приключений, приятно щекочущих нервы, и я была уверена, что ничего плохого со мной не произойдет, потому что рядом был ты, Энакин… об идеалах просто рассуждать, не касаясь грязи и вони настоящего! А сейчас… когда я вернулась, и стала никем… когда этот мир, который я так хотела изменить, коснулся меня по-настоящему и заставил жить по его правилам, а не по моему желанию… только сейчас я поняла, какой дурой я была! Только сейчас.
Молча слушая все эти горячие излияния, усмехаясь, снова и снова прикасаясь к сознанию Аларии Силой, Дарт Вейдер снова и снова вслушивался в звучание своего имени из ее уст, и понимал, что это имя мертво.
Так же, как и Падмэ.
— Я был прав, — медленно произнес он, с некоторым сожалением коснувшись ее щеки, словно разочаровавшись в чем-то.
— В чем? — удивилась Алария.
— В том, что чего-то не хватает. Ты сломалась, Падмэ.
— Сломалась! — со злым смехом выкрикнула Алария, отшатнувшись от Дарта Вейдера, стискивая кулаки. — Сломалась! Наверное, я сломалась. Легко сломаться, когда за дело берется Малакор Строг. Он истязал и мучил меня, изо дня в день.
— Выглядишь ты неплохо, — язвительно заметил Вейдер, и Алария вновь гневно вспыхнула.
— Я сбилась со счета, сколько раз он вылавливал меня из Тьмы и вновь возвращал к жизни. Это не первое мое тело. И даже не десятое. И знаешь что, Энакин? Смерть — это не самое плохое, что может произойти с человеком! Смерть — это покой и темнота.
— Зачем он это делал? — спросил Дарт Вейдер, и Алария истерично расхохоталась, хотя из ее безумных глаз брызнули слезы.
— Он называл это обучением, — хрипло ответила она, и в ее голосе проскользнула бравада, словно она хотела похвастаться чем-то. — Я была так глупа, когда захотела умереть тогда, давно, когда ты отступил… ушел во Тьму! Я позволила небытию поглотить меня и сделать беспомощной. Я не принадлежала себе, я сама от себя отказалась, и он сделал меня своей вещью. О, знал бы ты, что он делал со мной! Теперь я понимаю, — в ее голосе послышалась жестокость, — за что ты убил тускенов. Всех до единого. Тогда твоя жестокость меня ранила, и я переживала, словно… словно что-то было неправильно. Но ты сделал все правильно тогда.
— Почему тебя? — игнорируя речь Аларии, спросил Вейдер.
— А почему нет?! Он так захотел. Он сделал меня своей рабыней, подчинил своей воле.
— Он желал тебя?
— Малакор? — фыркнула насмешливо Алария. — Желал? Кого может желать брат смерти? Он ни разу не касался меня… в этом смысле. Для него не существует человеческих чувств, таких, как желание, страсть, любовь. Он мертв, Энакин. Он любит только смерть. Для него даже погружение туда, за пределы, во мрак, является не мукой, которой все страшатся, а наслаждением. Ты слишком любишь жизнь, мой Энакин, поэтому ты не смог бы найти меня там, блуждающую в темноте, а он находил. Он не боялся умереть для того, чтобы выловить мою душу из миллионов душ других умерших созданий.
— И чему же он учил тебя? — поинтересовался Дарт Вейдер.
