– Ничего такого мы не обещали! – грохочет в камере голос Шиминя, такой осязаемый, такой громкий, что я съеживаюсь в своем кресле. Он поворачивается к нам, меридианы ци горят на его лице в полную мощь – красные с вкраплениями золотого.
Я столбенею. А затем кристально-ледяной смех слетает с моих губ. Да, пусть уж Ань Лушань помучается на всю катушку.
– Верно. – Я пристально смотрю ему в глаза и выстреливаю ложью, как будто кинжал всаживаю: – Наши люди убили его еще пару часов назад.
С Ань Лушанем происходит превращение. Секунду назад он был страдающим, измученным человеком, а теперь это воющий, бьющийся зверь, изрыгающий на меня все грязные слова, какими можно оскорбить женщину.
Шиминь решительным шагом возвращается обратно и резко наклоняет стол. Очередное проклятье Ань Лушаня захлебывается.
– Не смей так разговаривать с моим партнером! – говорит Шиминь, глядя на него сверху вниз.
– Вам это с рук не сойдет! – ревет Ань Лушань, вися вниз головой. – Они найдут доказательства! Вы поплатитесь за это!
Шиминь хохочет, и этот глубокий, неестественный звук пронзает меня тревогой. Он хватается за тяжелый стальной ошейник, которым армия сдавливает его горло уже два года подряд. Под его пальцами вспыхивает ярко-алое свечение. От рук поднимается рябь жара, металл плавится.
Он срывает ошейник и швыряет его на пол с силой громового удара.
Комната сотрясается. Меня пробирает озноб. То время, когда я боялась Шиминя, давно прошло, и я забыла, какой ужас он способен внушить. Что-то проснулось в нем. И совсем не обязательно к лучшему.
«Что я наделала? – Мои мысли путаются. – Что я выпустила в мир?»
Но в следующее мгновение я беру себя в руки, ибо это не я изуродовала Шиминя. Его сделали таким все остальные.
«Тот еще молодчик», – называли они его.
«Та еще девица», – называли они меня.
Ну что ж. Вот мы и оправдываем ожидания.
– Что бы ни произошло, ты этого уже не узнаешь, – бросает Шиминь и достает новую бутылку. Он словно перевоплотился наконец в того самого Железного Демона, быть которым так не хотел. Садится на корточки перед Ань Лушанем, встряхивает бутылку. Стекло загорается отражением его меридианов, померкших до темно-багрового. – Я тебя утоплю в этой дряни, наслаждаясь каждой секундой.
– Какая трагедия, – присоединяюсь я с фальшивой скорбью и приподнимаю капающее полотенце. – Старший стратег Ань пропал сегодня ночью. А, да ладно, не обыскивать же каждую щель в Стене, ища его. Контрнаступление прекрасно без него обойдется. Все равно его возглавляет Главный стратег Чжугэ, а он куда более приятный человек.
Пару мгновений Ань Лушань озадаченно таращится на нас, а потом разражается истерическим смехом:
– Думаете, если станете героями, то это вас защитит? Удачи! В тот момент, когда вы одержите победу, вы подпишете себе смертный приговор!
– О нет. – Я прикладываю руку к груди. – У нас более грандиозные планы для этого момента. И твое признание поможет их реализовать.
– Да ничего вы не измените! – Ань Лушань ощеривается ухмылкой деревянной куклы. – Настоящие женщины знают свое место. Ну расскажете вы правду, и что? Правда никого не колышет!
– Знаешь, что я думаю? – произношу я. – Я думаю, все эти слова про послушных и покорных женщин – всего лишь стремление выдать желаемое за действительное. Иначе зачем вы так стараетесь нас обмануть? Уродуете наши тела? Запугиваете нас фальшивой моралью, которую объявляете священной? Вы, неуверенные мужчины, боитесь. Вы можете заставить нас подчиняться, но в глубине души сознаете, что не можете принудить нас искренне любить и уважать вас. А без любви и уважения всегда будет существовать зерно сопротивления и ненависти. Оно будет расти. Отравлять вам жизнь. И ждать. – Мои ногти впиваются в опрокинутую голову Ань Лушаня, словно корни в асфальт. – Прежде чем ты умрешь, послушай, что я тебе скажу: такие девушки, как я, есть везде, они лишь носят личину покорных жен, дочерей и наложниц. Вряд ли им понравится, что армия их обманывает.
Ань Лушань открывает пасть, видимо, желая выплюнуть очередное ругательство, но я затыкаю ему рот полотенцем, заставляя умолкнуть, – как когда-то он пытался заткнуть рот
Последние слова Ань Лушаня тонут в мокром, удушливом страдании.
Когда мы возвращаемся в свою квартиру, дверь нам открывает Ичжи в перепачканном мукой фартуке и цветастых нарукавниках, вроде тех, что носят кухарки.
– Привет! Ну как, вечеринка удалась? – спрашивает он. Напряженный взгляд резко контрастирует с бодрым тоном. – Помогите мне с ужином! Я тут как раз собрался испечь пышки.
