Поворачиваю голову на восхищенный возглас Ичжи. Все больше фонариков взлетают над Великой стеной, образуя светлый силуэт оранжевого дракона на фоне сверкающего космоса.
– Во имя отмщения! – орут развеселые пилоты со Стены позади нашей башни.
– За свободу!
– За человечество!
– Вы, пилоты… – говорит Ичжи, не отрывая взгляда от фонариков. Ночной ветерок играет его волосами. – Вы делаете такое важное дело!
– Но мы можем делать его лучше, – говорю я.
– Да, – подтверждает Шиминь. Он не смотрит на фонари. Он смотрит на Ичжи. – Можем.
Его бронированный большой палец скользит по изящному подбородку Ичжи, стряхивая полоску муки.
Глаза Ичжи расширяются.
– Извини… – Шиминь отдергивает руку.
Ичжи, кажется, на мгновение теряет дар речи, затем растерянность на его лице сменяется лукавством:
– Не извиняйся, красавчик.
Он подмигивает.
Я закусываю губу, чтобы не рассмеяться над выражением лица Шиминя.
– Нет, правда, тебе не в чем извиняться, – говорит Ичжи более серьезно. Тихо, словно затаив дыхание. Кончики его пальцев едва касаются испещренной красными волдырями и воспаленными шрамами кожи на шее Шиминя там, где еще недавно был ошейник.
Шиминь с трепетом втягивает в себя воздух сквозь полураскрытые губы. Ичжи смотрит на них долгим, полным томления взглядом, затем заглядывает Шиминю в глаза. Горячий пар и прохладный ночной ветерок, смешиваясь, закручиваются вокруг них. Светлые пятнышки далеких фонариков висят над их головами, будто лучистый мост. Мое лицо наливается теплом, пульс стучит в барабанных перепонках.
Неужели это происходит на самом деле?
Это
Шиминь скользит взглядом по лицу Ичжи, но через секунду поворачивается ко мне с виноватым видом.
Я закатываю глаза, складываю из пальцев треугольник и киваю.
Смешок срывается с губ Шиминя.
Ичжи тоже смеется.
– В мире не так уж много красивых чувств, так зачем же самим себе в них отказывать? – говорит он почти шепотом, но его пристальный, напряженный взгляд словно пришпиливает Шиминя к месту.
Тот сглатывает.
– Мир и так меня терпеть не может, не хватало мне только еще одного повода для ненависти, – произносит он. – Хотя теперь…
– Что теперь? – Голос Ичжи становится невесомым, как пар.
– Теперь я понимаю… – Шиминь берет Ичжи за подбородок, – что все это гребаная чушь.
Другой рукой он захлопывает окно, а затем наклоняется и накрывает губы Ичжи своими.
У меня екает сердце. Но я тут же успокаиваюсь. Я воспринимаю это не как предательство, а как завершенность. Мой мальчик-убийца и мой нежный мальчик. Последняя сторона треугольника. Мы танцуем втроем, и это делает нас сильнее, чем когда-либо.
Мы нарушаем еще одно неписаное правило, но знаете что? Нас это устраивает. И, думаю, мы все трое по горло сыты тем, что мир диктует нам свои взгляды на правильное и неправильное.
Прервав поцелуй, оба – и Ичжи, и Шиминь – одновременно притягивают меня ближе к себе. И оба поворачиваются ко мне. Мое сердце взлетает, его стук отдается в горле.
– Ну что ж, теперь, когда мы с этим разобрались… – смеюсь я и тут же вздыхаю. Мой взгляд твердеет. – Давайте изменим мир!
Остается выполнить еще одну, последнюю задачу: смонтировать видео так, чтобы получилась только исповедь.
Мы не лгали Ань Лушаню, утверждая, что у нас большие планы. Как только мы вернем провинцию Чжоу, в великое мгновение победы, когда все камеры видеодронов будут направлены на нас, я выйду из кабины, подниму планшет и расскажу правду всей Хуася.
«В горах обитает божество с шестью ногами и четырьмя крыльями, а остальные черты неразличимы в его хундунском хаосе. И все же оно умеет петь и танцевать. Это Речной Император».
Все триста двадцать девять активных хризалид, собравшихся на Суй-Танской границе, выступают в поход, когда звезды еще сверкают в небе. Мы стремглав несемся широким фронтом через хундунскую глушь, сотрясая землю и вздымая тучи пыли.
Как мы и предвидели, исчезновение Ань Лушаня вызвало переполох, что, однако, не повлияло на время атаки. Дневные часы слишком ценны. Если битва затянется дотемна, мы потеряем важнейшее преимущество – видимость.
Мы спрятали тело Ань Лушаня в уборной первого попавшегося бункера. Если его и найдут, мы вряд ли об этом узнаем. Начальство не станет подрывать моральный настрой армии сообщением о подобном безобразии.
Мы с Шиминем мчимся вперед в Красной Птице, пока сохраняющей Исходный Облик, – когти взрыхляют почву, ветер ерошит крылья и длинные перья хвоста. Белый Тигр и Черная Черепаха держатся вровень по обе стороны от нас – они в пределах видимости, хотя и довольно далеко. Строй растянут на всю ширину равнины, чтобы не оставить для хундунов лазеек.
